Белый опиум любви.

Марионетка шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим, тяжёлым эхом. Мраморный пол был холодным — даже сквозь подошву сапог она чувствовала, как этот холод поднимается от ступней, по ногам, по позвоночнику. Где-то в груди он встречался с другим холодом, который жил там уже четыре года. Пулония следовал за ней, его механические ноги бесшумно ступали по мрамору. Он всегда был рядом — с того самого дня, как Алан покинул этот мир. Она привыкла к его молчанию. К тому, что он не может ответить, когда она говорит. К тому, что он просто идёт за ней, неподвижный, молчаливый, ждущий. Стены дворца были высокими, серыми, с едва заметными трещинами, которые она знала наизусть. Вот здесь, у третьей колонны, скол мрамора, похожий на звезду. Его она заметила ещё в первый год, когда бродила по коридорам, не в силах заснуть. Вот здесь, под потолком, пятно от старой сырости, которое никто не закрашивал. Его она разглядывала часами, когда ждала, что кто-то постучит в дверь. Вот здесь, в нише, статуя, которую она проходила тысячи раз и никогда не замечала. Сегодня она замечала всё. Каждую тень. Каждый блик света на полированном камне. Каждый звук — собственное дыхание, шарканье сапог, едва слышный гул механизмов Пулонии. Сандроне не помнила, как покинула тронный зал. Помнила только голос Царицы — ровный, холодный, как всегда. Ничего лишнего. Просто приказ. Просто очередная миссия, которых были сотни за эти годы. Просто точка на карте. «Нод-Край. Через месяц. Разведка, оценка ресурсов. Ничего лишнего, там тебе все объяснят». Она кивнула. Сказала: «Хорошо». Вышла. А теперь шла по коридору, и коридор казался бесконечным. Она считала шаги, но сбилась где-то на седьмом десятке. Воздух стал густым, вязким, он не проходил в лёгкие, застревал в горле. Сердце забилось быстрее — сначала просто чаще, потом сильнее, потом так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В ушах зашумело, перед глазами поплыли тени. Она узнала это чувство. Оно приходило к ней по ночам, когда она просыпалась от того, что не может дышать. Оно приходило, когда она видела её силуэт в коридоре. Оно приходило, когда она смотрела на луну и думала о том, что через месяц она окажется в Нод-Крае. Там, где та, кого она заставила себя забыть. Сандроне прислонилась к стене. Холод камня проник сквозь ткань платья, и она прижалась лбом к шершавой поверхности, чувствуя каждую неровность, каждую царапину. Пальцы вцепились в камень, ногти скрежетали, оставляя едва заметные следы. Она дышала. Сначала мелко, судорожно. Потом глубже. Потом ровно. Считала вдохи. Один, два, три. Сердце замедлялось. Тени перестали двигаться. Пулония стоял рядом. Его механическое тело не издавало ни звука, но сенсоры обеспокоено мигнули. Он ждал. Он всегда ждал. — Это просто миссия, — сказала она себе. Голос прозвучал глухо, чужо, и эхо разнеслось по пустому коридору, ударилось о стены и вернулось к ней искажённым. — Просто точка на карте. Она оттолкнулась от стены и пошла дальше. Пулония последовал за ней.

***

Мастерская встретила её запахом металла, масла, старых чертежей. Здесь пахло так всегда — этот запах въелся в стены, в мебель, в её одежду. Она давно перестала его замечать. Но сегодня он казался чужим, как будто она вошла в чужую комнату. Сандроне закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Пулония прошёл к своему месту у стены и замер. Его механические глаза тускло светились в полумраке, корпус слегка поблёскивал, когда лунный свет проникал сквозь неплотно зашторенное окно. Марионетка смотрела на него, на его неподвижную фигуру, и ей казалось, что она видит эту комнату впервые. Стол, за которым она провела тысячи часов, весь в царапинах и следах от паяльника. Чертежи, разложенные в идеальном порядке — она раскладывала их так же, как и всегда, но сегодня линии казались чужими, непонятными. Инструменты, развешанные на стене, каждый на своём месте, каждый с выемкой от её пальцев на рукоятке. Кровать, на которой она не спала уже… она не помнила, когда спала последний раз. Может быть, вчера. Может быть, три дня назад. Время потеряло значение. На тумбочке у кровати сидел кот. Игрушечный, с вышитыми нитками глазами-угольками, с потёртой шерстью на голове — там, где она гладила его снова и снова, сама того не замечая. Она помнила лицо Коломбины. То как за неделю до Нового года, она подарила его, стоя в пороге. Сказала, что это подарок. Сандроне ответила, что подарки дарят первого января. А потом всю ночь гладила его, когда думала, что никто не видит. Сейчас он смотрел на неё своими дурацкими густыми как смоль глазками, и Сандроне казалось, что он ждёт. Как и Пулония. Как и она сама. Она сделала шаг к столу. Остановилась перед ящиком. Тем самым. Смотрела на него долго. Не открывала. Стояла, сжимая пальцы в кулаки, и думала о том, что может просто развернуться и уйти. Может просто не открывать. Может забыть. Марионетка уже научилась забывать. Она развернулась. Сделала шаг к кровати. Остановилась. Посмотрела на кота. Тот смотрел на неё. Она вернулась. — Это просто ящик, — сказала она вслух. Голос прозвучал ровно, но она чувствовала, как дрожат пальцы. — Просто дерево. Она открыла его. Фотографии лежали на самом верху. Две картинки, последние моменты счастья. Рисунок птицы с расправленными крыльями, края которого уже истрепались от времени, а линии, нарисованные когда-то неуверенной рукой, стали бледнее, почти прозрачными. Сандроне смотрела на них, и внутри неё что-то оборвалось. Что-то, что она держала четыре года, что-то, что затягивало раны, заставляло молчать, забывать, не чувствовать. Она взяла фотографию, ту где Коломбина, как казалось сейчас сделала первый шаг. Она помнила тот день. Магазин в Снежной, маленький, с венком из омелы над дверью. Продавщица, которая сказала: «Какие вы милые!» Коломбина, которая даже взглядом не повела и поцеловала её. Вспышка. И потом — фотография, которую она протянула Сандроне с улыбкой. «Наверное, сожгу её при удобном случае» — сказала она тогда. И спрятала в карман. Сейчас фотография была потрёпанной, с замятыми краями, с царапинами на поверхности. Сандроне смотрела на неё, и в голове всплывали детали, которые она заставляла себя забыть. Как пахло в магазине — корицей и ванилью. Как свет падал на лицо Коломбины, делая её волосы почти золотистыми. Как она смотрела на неё — открыто, без тени насмешки, и в этом взгляде было что-то, что заставило сердце Сандроне пропустить удар. — Я не хочу видеть тебя, — прошептала она. — Я не хочу помнить. Марионетка хотела закрыть ящик. Но рука не двигалась. Она стояла, сжимая фотографию, и чувствовала, как внутри поднимается что-то, что она так долго душила. Что-то тяжёлое, горячее, невыносимое. Пулония стоял у стены, его механические глаза тускло светились в полумраке. Он не двигался. Он ждал. Сандроне опустилась на пол, прислонившись к кровати. Пол был холодным, и холод проникал сквозь ткань платья, но она не замечала. Она смотрела на фотографию, на лицо Коломбины, и пальцы дрожали. — Ты помнишь её? — спросила она. Голос был тихим, чужим. Пулония не ответил. Он не мог ответить. Но она знала, что он слышит. — Ты помнишь, как она пела? Как приходила по ночам и сидела у двери? Как принесла этого дурацкого кота? Как она сбежала в лес почти в тряпках? Она говорила, и слова лились сами, без остановки, как вода из прорванной плотины. О том, как Коломбина чихнула однажды, и Сандроне принесла ей чай. Как она оставляла сладости на столе, когда та грустила. Как она приносила травы под подушку, когда та не спала. Как она смотрела на неё, когда думала, что никто не видит. — Я думала, что она не замечает, — прошептала Сандроне. — Я думала, что она не знает. Но она знала. Она всегда знала. Она замолчала. В мастерской было тихо. Кот на тумбочке смотрел на неё. Пристально. Словно живой. Пулония стоял у стены, неподвижный, молчаливый. Только лунный свет скользил по полу, по её рукам, по фотографии, которую она всё ещё сжимала. — Ты думаешь, я справлюсь? — голос дрогнул. — Если я увижу её… что я скажу? Пулония смотрел на неё. Его механические сенсорытускло светились, иногда вспыхивая чуть ярче обычного, и Сандроне казалось, что он смотрит на неё с пониманием. Или ей просто хотелось так думать. — Я тоже не знаю, — прошептала она. Она легла на пол, свернувшись калачиком. Кот остался на тумбочке, но она протянула руку и взяла его, прижала к груди. Его искусственный мех был мягким, тёплым от тепла её рук. Она погладила его по голове, по потёртой шерсти, которую загладила за эти годы. — Глупый кот, — сказала она, как в тот первый раз. И закрыла глаза.

***

Глубокой ночью она стояла перед зеркалом. Старое, потускневшее, в тяжёлой раме из тёмного дерева. Оно висело здесь всегда, сколько она себя помнила. Его поверхность была исцарапана, в углах — тёмные пятна, которые невозможно было отчистить. Она смотрела в него каждый день, но сегодня не узнавала себя. Русые волосы, две длинные пряди у лица, которые она никогда не убирала. Серо-голубые глаза, которые стали темнее за эти годы — в них больше не было того холодного блеска, который пугал подчинённых. Теперь они были тусклыми, пустыми, как у куклы, у которой вынули душу. Лицо, которое разучилось улыбаться, стало жёстче, старше. Кожа, которая стала бледнее, тоньше, почти прозрачной, с синими прожилками, имитируищее вены на висках. Она провела пальцами по стеклу — по своей щеке, по губам, которые не произносили её имени уже четыре года. Стекло было холодным, гладким, и оно не давало ответов. — Кто ты?— спросила она у отражения. Отражение молчало. Смотрело на неё своими чужими глазами, и Сандроне видела в них то, что так боялась увидеть. Пустоту. — Ты забыла её, — сказала она. Голос был ровным, но она чувствовала, как дрожат губы. — Ты заставила себя забыть. Ты — Сандроне, Седьмой Предвестник. Тебе не нужен никто. Ты — механизм, который не умеет чувствовать. Ты… Она замолчала. Пальцы впились в край рамы. Дерево было гладким, отполированным годами. — Ты — та, кого променяли, — прошептало отражение. — Та, кого бросили. Та, кто ждала. Та, кто… — Замолчи, — сказала Сандроне. — Замолчи. Марионетка ударила кулаком по стеклу. Боль пронзила руку, но она не обратила внимания. Стекло не разбилось — оно только задрожало, и её лицо в нём исказилось, расплылось, стало чужим. Она видела в отражении не себя — ту, которая кричала, которая ломала ногти о дерево, которая не могла сдержать слёзы, подступающие к глазам. — Я не хочу помнить! — крикнула она в пустоту. Голос разнёсся по мастерской, ударился о стены, вернулся эхом. Пулония смотрел на неё, не двигаясь. Кот, который лежал на полу рядом, где она оставила его, когда встала, смотрел на неё своими глазами-угольками. Сандроне тяжело дышала, сжимая кулаки, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам — те самые, которые она не позволяла себе плакать четыре года. Она не заплакала. Она сжала зубы, выпрямилась, отошла от зеркала. Села на кровать, обхватив колени руками. Кот остался на полу. Пулония у стены. Луна светила в окно, и её свет падал на фотографии, которые всё ещё лежали на столе, открытые, на виду. — Я не буду плакать, — сказала она коту. — Я не буду. Я не могу. Кот смотрел на неё. Она протянула руку, взяла его, посадила на колени. Погладила по голове, и рука дрожала.

***

На следующий день она вышла в коридор. Не потому что хотела. Потому что нужно было. Потому что если она останется в мастерской, то сойдёт с ума. Стены давили на неё, силуэты мелькали везде. Пулония следовал за ней, как тень. На повороте она почти столкнулась с Дотторе. Он стоял у окна, прислонившись к стене. Высокий, спортивного телосложения. Ярко-голубые волосы были растрёпаны, и даже в тусклом свете коридора они казались неестественно яркими, почти светящимися. Его красные глаза за стеклами очков смотрели пусто, равнодушно, без интереса. Чёрная медицинская маска закрывала нижнюю половину лица, оставляя видимыми только глаза и высокий лоб. На нём был белый лабораторный халат, испачканный чем-то тёмным, поверх чёрного костюма. Он не говорил ни слова. Просто смотрел. Сандроне остановилась. Пулония замер за её спиной. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Она чувствовала, как под его взглядом кожа покрывается мурашками. Не от страха — от того, что в его глазах не было ничего. Ни интереса, ни насмешки, ни даже презрения. Только пустота. — Дотторе, — сказала она. Он не ответил. Только чуть склонил голову, будто рассматривал её, изучал, как очередной эксперимент. Его пальцы, длинные, тонкие, безжизненно висели вдоль тела. Она заметила, что на его халате свежие пятна — не реактивы, что-то другое. Она не хотела знать, что. — Ты идёшь в Нод-Край, — сказал он наконец. Голос был ровным, без интонации, как у машины, которая констатирует факт. — Да. — Интересно. Она ждала, что он скажет ещё что-то. Колкость. Насмешку. Предупреждение. Что-то о своих экспериментах, о прахе древней луны, о том, что она найдёт там. Но он молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ничего. — Мне пора, — сказала Сандроне и пошла дальше. Она чувствовала его взгляд на своей спине, пока не свернула за угол. Пулония следовал за ней, и Сандроне выдохнула — глубоко, с облегчением, которое не могла объяснить.

***

Марионетка всё еще шла по коридору, и ноги сами принесли её к двери, которую она не открывала три года. Комната Синьоры. Сандроне остановилась. Смотрела на дверь, на потускневшую ручку, на щель, из которой не пробивался свет. Никто не жил здесь после её гибели. Никто не заходил. Комната стояла пустой, храня в своих стенах то, что никто не мог забрать. Сандроне прижалась лбом к холодному дереву и закрыла глаза. Древесина была гладкой, прохладной, и она чувствовала её запах — старый лак, пыль, время. — Ты была права, — прошептала она. — Я слышала, что она в Нод-Крае. Слуги говорили. Дева Луны. Её там так называют. Она открыла глаза. Посмотрела на дверь. — Я не знаю, увижу ли я её. Не знаю, захочет ли она меня видеть. Но я иду. И я не знаю, что скажу, если она будет там. Она постояла ещё немного, провела пальцами по дереву, чувствуя каждую неровность, каждую царапину. Потом повернулась и пошла дальше. Пулония последовал за ней.

***

Прошло немало времени, после недавних похождений по дворцу, Сандроне не выходила. Но сегодня вышла. В столовой было пусто. Длинные столы, накрытые белыми скатертями, серебряные подсвечники, хрустальные вазы — всё было на месте, но в этой пустоте было что-то неестественное, будто комната ждала, когда в неё вернутся люди, чтобы ожить. Сандроне прошла к плите, поставила чайник. Руки делали всё автоматически, пока мысли были далеко. Она достала чашку — ту, которую никогда не использовала. Светлую, с тонкими стенками, с узором из маленьких цветов, который был выцветшим, почти незаметным. Она не помнила, откуда эта чашка. Может быть, её купила Синьора. Может быть, принесла Арлекино. Может из её старого сервиза. Может быть, она просто всегда была здесь. Она заварила мятный чай. Добавила несколько сухих листьев лаванды, как когда-то делала для неё. Для той, кто любил этот запах. Листья плавали на поверхности, и пар поднимался вверх, наполняя столовую горьковатым, сладковатым ароматом. Сандроне села за стол, обхватила чашку ладонями, чувствуя тепло, которое проникало сквозь кожу. Пар поднимался вверх, и она смотрела на него, не видя. В голове мелькали воспоминания с их чаепитий. Перед глазами стояло другое лицо. Те же чёрные волосы с фиолетовым отливом, та же улыбка, тот же взгляд, который она не могла забыть, сколько ни пыталась. — Ты бы сейчас пила этот чай, — сказала она в пустоту. — Сказала бы, что я переборщила с сахаром. Или не доклала его. Или что лаванды слишком много. Или слишком мало. Это был единственный чай который тебе понравился, из всех что я делала. Она поднесла чашку к губам, сделала глоток. Мята, лаванда, тепло. И пустота. Она смотрела на чашку долго, на узор, на выцветшие цветы, и думала о том, что четыре года она пила Чай. Чёрный, крепкий, без сахара. Она не заваривпла как раньше разные вкусы. Не добавляла сахар. Не оставляла вторую чашку на столе. Она заставила себя забыть, как это делается. Но сегодня она сделала этот чай. Для себя. Или для неё. Она не знала. Она встала, вылила чай в раковину. Он стекал по белому фарфору, оставляя бледные разводы. Она вымыла чашку. Поставила на место. Повернулась к Пулонии, который ждал у двери. — Пойдём, — сказала она. Выходя из столовой, она почти столкнулась с Тартальей. — О, Сандроне! — он улыбнулся, поправляя воротник своей куртки. Его лицо было раскрасневшимся после тренировки, волосы растрёпаны. — А я тебя ищу. Говорят, ты едешь в Нод-Край? Она посмотрела на него. В его глазах не было пустоты, как у Дотторе. Не было холода, как у Царицы. Было что-то живое. Тёплое. Она почти забыла, как это выглядит. — Да, — ответила она. — Там сейчас тепло, — сказал он. — Море светится по ночам. Я слышал, это красиво. Как… как в тех историях, которые я рассказывал о Снежной. Помнишь? Она помнила. Он садился на пол и рассказывал о фонариках на реке, о пирогах с мясом и капустой, о первом снеге, который пах сладким и горьким. Коломбина слушала, затаив дыхание. Сандроне делала вид, что ей всё равно. — Я не за красотой еду, — сказала она. — Знаю. — Он помолчал. — Ты справишься. — Я всегда справляюсь. — Я знаю, — повторил он. — Просто… будь осторожна. Она кивнула. Он кивнул в ответ. Они разошлись.

***

До поездки в Нод-Край оставалось маловато времени. День. она проходила мимо комнаты, где играли в карты. Дверь была открыта. Пульчинелла сидел за столом, разложив перед собой колоду. Панталоне напротив, с неизменной усмешкой на губах. — Ваш ход, — сказал Пульчинелла. — Я знаю, — ответил Панталоне и бросил карту. Они не заметили её. Или сделали вид, что не заметили. Сандроне постояла немного, глядя на них, и пошла дальше. Может, это и не так важно. В мастерской было тихо. Сандроне села за стол, открыла чертежи. Пулония занял своё место у стены. Руки помнили, что делать. Они двигались автоматически, пальцы находили нужные инструменты, проверяли механизмы, раскладывали детали. Но голова не работала. Она смотрела на линии, на шестерёнки, на схемы, и видела её лицо. Один механизм не работал. Сандроне проверила его, разобрала, собрала снова. Ничего. Она пыталась починить, но пальцы скользили, не слушались. — Работай, — сказала она механизму. — Работай чёртов механизм. Он не работал. Она сжала инструмент так, что побелели пальцы. Хотела ударить, разбить, сломать. Остановилась. Сжимала, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Боль была острой, настоящей, и она держалась за неё, как за якорь. — Сука, не могу даже это починить, — прошептала она. Она не знала, о чём говорила — о механизме или о себе. Она отложила инструмент, закрыла чертежи. Встала, подошла к окну. Луна уже взошла, полная, яркая. Она висела над горизонтом, и её свет падал на снег, делая его серебряным. — Нод-Край, — сказала она в стекло. — Там луна настоящая. Или почти настоящая. Я не знаю. Я ничего не знаю о Нод-крае, о луне. Она смотрела на луну, и ей казалось, что та смотрит в ответ. Холодно. Равнодушно. Воспоминания о луне, о рассказав которые рассказывала Коломбина, словно птенцы старались выбиться из под скорлупы. Но Сандроне не дала.

***

Ночью она не спала. Сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на кота. Он сидел на тумбочке, его глаза-угольки смотрели на неё. — Если я увижу её, — сказала она, — что я скажу? «Здравствуй»? «Как ты»? «Я скучала»? Я не скучала. Я заставила себя не скучать. Я заставила себя забыть. Я заставила себя ненавидеть, за то, что ты выбрала их. Она замолчала. Кот смотрел на неё. Пулония стоял у стены. — Я скажу «прости» , — прошептала она. — За то, что не пошла за тобой. За то, что отпустила. За то, что не сказала раньше. За то, что ненавижу. Она легла, прижала кота к груди, и в темноте ей показалось, что она слышит голос. Тихий, далёкий, знакомый. Она не поняла, что это — память или сон. Она знала, что не сможет сказать «прости». Марионетка закрыла глаза и не открывала их до утра.

***

Утром она стояла на пороге мастерской, готовая выйти. Пулония ждал. Кот смотрел с тумбочки. Фотографии лежали на столе, открытые, на виду. Она не убрала их. Не закрыла ящик. Она посмотрела на кота. Потом на Пулонию. — Идём, — сказала она. Пулония шагнул вперёд, открыл дверь. Сандроне вышла. Он последовал за ней. Коридоры были пусты. Снег падал за окнами, крупный, мягкий, и она смотрела на него, вспоминая, как в тот вечер, четыре года назад, они стояли на краю обрыва, и снег падал на её лицо, и она целовала её, и она сказала «я люблю тебя», и она ответила… — Хватит, — сказала она себе. — Хватит. Она шла быстрее. Пулония не отставал. У выхода её ждала Арлекино. Она стояла, опершись о стену, и ждала. На ней был дорожный плащ, тёмный, почти чёрный, и её лицо было спокойным, но Сандроне видела, как её пальцы сжимают край ткани. — Ты выходишь? — спросила Арлекино. — Да. — Ты изменилась, — сказала Арлекино. — Нет. — Изменилась, — повторила Арлекино. — Я вижу. Ты стала живой. Снова. Сандроне молчала. — Я провожу тебя до порта, — сказала Арлекино. — У тебя есть дела важнее, зачем? Арлекино усмехнулась. Слабо, едва заметно. Но Сандроне увидела. — Просто так, — сказала Арлекино. — Ладно, — ответила Сандроне. Она не знала, правда ли это. Но она сказала. Она вышла, следом пошла Арлекино. Снег падал на лицо. Она смотрела на небо, на луну, которая была ещё бледной, ещё далёкой. — Я иду, — прошептала она. Пулония стоял рядом. Арлекино пошла первой. Она сделала шаг.