Белый опиум любви.

Вечер опускался на Снежную, когда Сандроне и Арлекино вышли к порту. Небо было чистым, звёзды уже зажигались одна за другой, и ветер, который днём был ледяным, к вечеру стал тише, будто затаил дыхание. Снег под ногами скрипел, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Вдалеке, за причалами, темнела вода — тяжёлая, свинцовая, холодная. Она казалась Сандроне живой, опасной, такой, какой она запомнила её за всё то время, что она находилась в организации Фатуи. Пулония следовал за ними, его механическое тело поблёскивало в свете портовых фонарей. Корабль, который должен был отвезти Сандроне в Нод-Край, покачивался у причала, готовый к отплытию. Команда уже загрузила вещи, капитан ждал только её. Сандроне слышала, как скрипят канаты, как вода бьётся о борта, как где-то вдали кричат чайки — странные звуки для Снежной, где чайки не жили. Они прилетали с юга, чувствуя приближение тепла, и их крики казались ей чужими, как всё, что было за пределами этого холодного берега. Арлекино остановилась у сходней. Её лицо было спокойным, но Сандроне видела, как её пальцы сжимают край плаща. В свете фонарей тени падали на её лицо, делая его старше, усталее. Она пришла одна. Без Синьоры. Без Капитано. Без тех, кто когда-то провожал её в другие миссии. Без тех, кто когда-то смеялся вместе с ними за чайным столом. — Ты могла не провожать, — сказала Сандроне. — Могла, — ответила Арлекино. — Но не захотела. Они смотрели друг на друга. Сандроне не знала, что сказать. Она не говорила с Арлекино по-настоящему с того дня, когда та сказала: «Ты стала живой. Снова». Слова застряли в горле, тяжёлые, ненужные. Она хотела сказать что-то важное, но не знала, какие слова не сломают эту хрупкую тишину. — Помнишь, как мы ходили в порт, ещё давно? — спросила Арлекино. — Помню. — Синьора тогда упала с причала. Сказала, что поскользнулась. А на самом деле испугалась крысы. — Арлекино чуть улыбнулась. — Она всегда боялась крыс. Даже когда стала Предвестником. Даже когда её боялись другие. Сандроне почти улыбнулась. Почти. — А ты боялась воды, — сказала Арлекино. — Стояла на причале, смотрела вниз и не могла сделать шаг. Капитано сказал, что если не сядешь на корабль, он понесёт тебя на руках. Ты села. — Он бы понёс, — сказала Сандроне. — Он всегда держал слово. — Да, он всегда держал слово, — повторила Арлекино. Они замолчали. Ветер доносил запах моря — солёный, свежий, такой непохожий на холодный воздух Снежной. Где-то вдалеке кричали чайки, и этот звук казался Сандроне чужим, как всё, что было за пределами этого холодного берега. Такая ирония, девица жила в Фонтейне долгое время, но боится воды, как человек огня. — Я попросила Нефер встретить тебя, — сказала Арлекино. — Она глава Куратория тайн в Нашгороде. Знает всё, что происходит в Нод-Крае. Если тебе понадобится помощь — обратись к ней. Она надёжная. Сандроне кивнула. — Будь осторожна, — сказала Арлекино. — Я всегда осторожна. — Знаю, — повторила Арлекино. — Поэтому и говорю. Она шагнула вперёд, положила руку на плечо Сандроне. Жест был коротким, почти незаметным, но Сандроне почувствовала тепло. Настоящее тепло, которого не было в Снежной уже давно. Она не отстранилась. Не смогла. Плечо под рукой Арлекино дрогнуло, и та, кажется, заметила, но ничего не сказала. — Возвращайся, — сказала Арлекино. — Я всегда возвращаюсь. Арлекино чуть усмехнулась. Убрала руку, сделала шаг назад. Снежинки падали на её плащ, таяли, оставляя лёгкие тёмные пятна. Сандроне повернулась к кораблю. Пулония занял место рядом. Капитан отдал команду, и они отчалили. Марионетка смотрела на берег, на Арлекино, которая стояла на причале, пока фигура не стала маленькой, а потом и вовсе исчезла. Снежная таяла в вечерней дымке, и Сандроне смотрела на неё, пока не осталась только вода — серая, холодная, чужая. — Я вернусь, — сказала она в пустоту. Пулония сидел напротив. Она посмотрела на него. — Ты тоже думаешь, что я делаю глупости? — спросила она. Он не ответил. — Я и сама не знаю, — сказала она. — Я еду туда по приказу. И не собираюсь срываться как собака с цепи...К ней Она замолчала. Ветер дул в лицо, и она закрыла глаза. — Просто миссия, — повторила она. — Просто миссия.

***

Корабль шёл на юг. Снежная осталась позади, и с каждым часом воздух становился теплее, вода — светлее. Сандроне не пошла в каюту. Она стояла у борта, смотрела, как серые волны сменяются бирюзовыми, прозрачными, почти живыми. Ветер теперь был тёплым, почти ласковым, и она чувствовала, как напряжение, которое жило в её плечах четыре года, начинает понемногу отпускать. Пулония стоял рядом. Она чувствовала его присутствие — тяжёлое, надёжное, единственное, что осталось неизменным за эти годы. смотря на воду, в голове всплывали обрывки воспоминаний.

***

Коломбина сидела на полу в её мастерской, поджав ноги. Её чёрные волосы с фиолетовым отливом рассыпались по плечам, малиновые пряди падали на лицо. Она говорила о всём подряд о детстве, о голубях которых видела на окне. Сандроне делала вид, что не слушает. Перебирала чертежи, проверяла механизмы, не поднимала головы. В моменте, Коломбина вздохнула, привлекая взгляд Сандроне. — Я помню, в детстве я каждую ночь гуляла по берегу, на него ложилась вода, она светилась... Таким красивым голубым оттенком... А когда я касалась её... То вспышки становились ещё ярче, — говорила Коломбина. — Я не знаю почему так происходило, дети играющие у берега, когда приходили ночью говорили, что это заблудшие души моряков... Которые сами становятся светом, и провожают души невинных в рай. Я садилась на песок и смотрела часами, думая об этом. Сандроне молчала, но её руки перестали перебирать чертежи. Её внимание было зациклено на ней. Субретка заметила это. —Ты бы поехала со мной? — спросила Коломбина. Её взгляд был устремлен на Марионетку. Даже не смотря на закрытые глаза чувствовалась эта нежность, которую Сандроне воспринимала просто как навязчивое желание быть с кем-то рядом, лишь бы заглушить одиночество. Сандроне молчала. Не знала, что ответить. Её взгляд метался от повязки девушки, до разных частей мастерской. Навязчиво тяжёлую тишину, первой разрубила Субретка, словно дровосек пень. И продолжила рассказывать о голубях которых видела, и как она их назвала и причину названия.

***

Она не знала почему боялась. Но теперь понимала. Она боялась, что если ответит, то всё изменится. Что она не сможет контролировать. Что потеряет. Но она и так потеряла. Сандроне вышла из транса. — Я не ответила тогда, — сказала она Пулонии. — Я не ответила никогда. Пулония молчал. — Я боялась, что если отвечу, то всё изменится. Что я не смогу контролировать то, что происходит. Что потеряю. — Она усмехнулась. — Но даже и так потеряла. Она замолчала, смотрела на воду, на бесконечную гладь, которая тянулась до горизонта. — Как ты думаешь, она помнит? — спросила она. — Она помнит, как рассказывала об этом? Помнит, что я не ответила? Пулония не ответил, но его сенсор мигал словно он старался отвечать хотя бы так. — Я надеюсь, что не помнит, — сказала Сандроне. — И надеюсь, что забыла.

***

Через час к ней подошёл капитан. Он был старым, с седой бородой и глазами, которые видели больше, чем он говорил. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, и Сандроне почему-то подумала, что он, наверное, знает каждую волну в этом море. — До Нод-Края осталось около четырёх часов, — сказал он. — Если погода не испортится. Сандроне кивнула. — Вы кого-то ищете там, или как отдых? — спросил он. — Я там по приказу. — По приказу, — повторил он. — А я по своей воле. Хожу по воде, потому что люблю. Вы любите то, что делаете? Сандроне не ответила. — Вот и я о том же, — сказал капитан. — Думайте об этом, пока плывёте. Когда придёте на место, думать будет некогда. Он отошёл, оставив её одну. Сандроне смотрела ему вслед, потом снова на воду. — Я не знаю, что я делаю, — сказала она Пулонии. — Я не знаю, зачем я еду. Я не знаю, что я сделаю, если увижу её. Я не знаю, хочу ли я её видеть. Возможно, она и не хотела знать что будет, но маленькая искра где то внутри горела. Надежда увидеть её, была сильнее попыток забыть, заглушить чувства. Пулония стоял рядом. Она повернулась к нему. — Ты бы мог ответить, если бы я не отключила твой голос? — спросила она. — Сказал бы что-то? Или промолчал бы, как всегда? Он не ответил. Она не ждала ответа. — Я отключила тебя, потому что не хотела слышать правду, — сказала она. — Ты бы сказал, что она ушла. Что она не вернётся. Что я должна забыть. Я знала, что ты прав. И не хотела это слышать. Я не хотела чтобы ты видел мои эмоции на протяжении четырёх лет, я не хотела чтобы ты видел слабость. Она замолчала. — Но я всё равно понимаю, — сказала она. — И помню всё.

***

До Нод-края оставалось недолго, после 2 часов плавания Сандроне стояла у борта, когда к ней подошёл молодой матрос. Он был совсем юным, с веснушками на лице и неуверенной улыбкой. — Здраствуйте, госпожа. Говорят, вы из Фатуи, — сказал он. — Да. — А вы видели Дотторе? Сандроне посмотрела на него. — Видела. — Какой он? — спросил матрос. — Говорят, он страшный. Что у него безумные эксперименты. Что он не знает пощады. Что… — Он просто человек, — перебила Сандроне. — Опасный. Но просто человек. Матрос помолчал. — А вы, такая же? — спросил он. Сандроне посмотрела на свои руки. Руки, которые собирали механизмы, чертили чертежи, держали инструменты. Руки, которые однажды вырвали глаза слуге, посмевшему смотреть на неё с жалостью. Руки, которые дрожали, когда она держала фотографию. — Да, — сказала она. — Почти такая же. Матрос сглотнул, но не ушёл. — А зачем вы едете в Нод-Край? — спросил он. — По приказу. — По приказу, — повторил он. — А я мечтаю... Мечтаю увидеть светящееся море. Говорят, на острове Хийси вода светится по ночам. Как будто звёзды упали в воду. Я хочу это увидеть. Хотя бы раз. Сандроне смотрела на него. В его глазах был свет, которого не было в её глазах уже четыре года. Она вспомнила, как Коломбина рассказывала об этом свете — с таким же восторгом, с такой же надеждой. Теперь понятно где проходило её детство. Но она никогда не давала местам ярлыки. — Увидите, — сказала она. — Когда-нибудь. Матрос улыбнулся и убежал. Сандроне осталась одна. «Я садилась на песок и смотрела часами, думая об этом». Она закрыла глаза. В темноте голос стал громче. «Ты бы поехала со мной?». Она не ответила тогда. И не ответит больше, никогда.

***

Оставался час до Нашгорода. Солнце село окончательно, и на небе зажглись звёзды. Они были другими — не теми, что над Снежной. Крупнее, ярче, ближе. Сандроне смотрела на них, и ей казалось, что она видит их впервые. Или впервые замечает. Она думала о Коломбине. О том, как она смотрела на эти же звёзды, когда была маленькой. О том, как сидела на песке и смотрела на светящуюся воду часами. О том, что она, возможно, смотрит на эти звёзды и сейчас. Может быть, в этот самый момент. Может быть, они смотрят на одно и то же небо, и их разделяет только вода. Она закрыла глаза и попыталась представить её. Не лицо — она помнила его слишком хорошо. Не голос — он звучал в голове каждую ночь. Она пыталась представить, что она чувствует. Смотрит ли она на звёзды с надеждой? С тоской? С болью? Или ей всё равно? Может быть, она забыла. Может быть, она заставила себя забыть, как Сандроне. Может быть, у неё получилось лучше. Она открыла глаза. Вода под кораблём стала тёмной, густой, и ей казалось, что они плывут по бесконечной темноте. А потом она увидела свет. Словно в воду макнули большую кисть, после рисования луны. Или солнца. Сначала ей показалось, что это отражение звёзд. Но свет был слишком ярким, слишком живым. Он струился под водой, рассыпался тысячами голубых искр, и когда волны бились о корпус корабля, они вспыхивали, как маленькие солнца. Вода светилась так, будто кто-то рассыпал по ней осколки луны, и Сандроне не могла отвести взгляд. Она смотрела на этот свет, и в голове снова всплывал голос. Тихий, с лёгкой насмешкой. Голос, который она заставила себя забыть. Голос, который она слышала каждую ночь, когда закрывала глаза. Голос, который она так и не смогла вычеркнуть из памяти. «Я помню в детстве,я ночью гуляла у берега, — говорила Коломбина. — Вода светилась, как будто кто-то рассыпал звёзды. Местные дети говорили, что это души моряков, что провожали невинных в рай.» Сандроне помнила тот вечер. Помнила, как Коломбина улыбалась, когда говорила об этом. Как её лицо становилось мягче, моложе. Как она смотрела куда-то вдаль, будто видела то море, тот берег, тот свет. Помнила, как её пальцы перебирали кисти на столе, как она говорила о том, что хочет когда-нибудь показать ей это. — Я обещала, — прошептала Сандроне. — Я не сказала, но я обещала себе. Она протянула руку к воде, почти коснулась светящихся искр, но в последний момент отдёрнула. Холод обжёг пальцы. Она смотрела на свет, и впервые за четыре года ей захотелось не забывать, а помнить. Не отрицать, а принять. Не бежать, а идти навстречу. — Я помню, — сказала она в темноту. — Я помню всё. Пулония стоял рядом. Она не сказала ему ничего. Не сказала, что помнит. Не сказала, что думает о ней. Она просто смотрела на воду и молчала. — Она здесь, — сказала Сандроне. — Я чувствую. Где-то там, за этой водой. Она смотрит на этот же свет. Или не смотрит. Я не знаю. Она замолчала. — Я не знаю, — повторила она. — Я ничего не знаю.

***

Порт встретил её шумом и огнями. Сандроне не была готова к этому. В Снежной всё было иначе — тихо, строго, подчинённо. По вечерам особенно. Но здесь же люди кричали, торговцы зазывали покупателей, дети бегали между ящиками с товаром. В воздухе пахло солью, рыбой, жареным тестом и чем-то сладким, чего она не могла определить. Неоновые вывески мигали над дверями, отражаясь в мокрой брусчатке, и всё это казалось ей чужим, неправильным, слишком живым. Пулония шёл за ней, его механическое тело возвышалось над толпой. Люди расступались, смотрели с любопытством и опаской. Кто-то перешёл на другую сторону улицы, бросив короткое: «Фатуи». Кто-то задержал взгляд на Пулонии дольше, чем на ней. Кто-то шепнул ребёнку, и тот спрятался за юбку матери. Сандроне привыкла к таким взглядам. В Снежной на неё тоже смотрели — с уважением, со страхом, с ненавистью. Здесь было иначе. Здесь смотрели с недоверием. С тем недоверием, которое рождается не из знания, а из слухов. Из страха перед тем, что приходит с Севера. Она оглядывалась по сторонам, искала того, кто должен был её встретить. Нефер. Глава Куратория тайн. Посредник, которого наняли «некоторые люди из Снежной», чтобы сопроводить её до острова Паха. — Госпожа Сандроне? — голос раздался сбоку, спокойный, уверенный. Сандроне повернулась. Женщина, стоящая перед ней, была высокой, стройной, с короткими тёмно-зелёными волосами, собранными в аккуратное каре. На ней было тёмно-зелёное платье с золотыми украшениями. Когда она улыбнулась, Сандроне заметила острые клыки. — Нефер, — представилась женщина. — Глава Куратория тайн. Сандроне кивнула. — Арлекино просила меня встретить вас, — сказала Нефер. — Сопровождение до острова Паха. — Вы знаете Арлекино? — спросила Сандроне. — Мы пересекались, — уклончиво ответила Нефер. — У Куратория есть дела и в Снежной. Не часто, но бывает. Информация не знает границ. Она посмотрела на Сандроне с любопытством, изучая её лицо, её позу, её молчание. — Арлекино говорила, что вы изменились, — сказала Нефер. — Я не знаю, какой вы были раньше. Но сейчас вы выглядите… уставшей. — Я в порядке, — ответила Сандроне. — Конечно, — Нефер не стала спорить. — К сожалению, я не смогу сопровождать вас лично. У меня дела в Куратории. Но я поручила это своей лучшей сотруднице. Она повернулась и сделала знак рукой. — Ягода! Сначала Сандроне никого не увидела. Нефер смотрела куда-то в сторону, и Сандроне проследила за её взглядом. Там, у стены портового склада, стояла девушка, прислонившись спиной к камню, и смотрела на проходящие корабли. Девушка была невысокой. Её золотистые волосы были заплетены в две длинные косички, на голове — шапка с острыми ушками, напоминающая летучую мышь. На ней был чёрно-белый наряд с золотыми, розовыми и синими акцентами. Её правая рука была механической — сложный протез, который поблёскивал в свете портовых фонарей. — Ягода! — позвала Нефер. Девушка вздрогнула. Она повернулась к ним, и Сандроне увидела её лицо — живое, подвижное, с большими золотыми глазами, которые смотрели с лёгким испугом. Но не от неожиданности — от того, что она увидела Сандроне. И Пулонию. — О! — сказала Ягода. — Нефер! Я… я не опоздала? — Нет, — ответила Нефер. — Это госпожа Сандроне. Ты сопроводишь её до острова Паха. Ягода посмотрела на Сандроне. Потом на Пулонию. Её глаза расширились, и она сделала маленький шаг назад. Сандроне видела, как её пальцы сжались на механическом протезе, как напряглись плечи. Она боялась. Боялась Фатуи. Боялась механизмов, которые пришли с Севера. Боялась всего, что было связано с Снежной. — Я… — начала Ягода. Сглотнула. Потом выпрямилась, поправила плащ и посмотрела на Сандроне с такой решимостью, что та невольно задержала взгляд. — Я — официальный сотрудник Куратория тайн. Можете положиться на меня. Сандроне кивнула. Она не сделала ни одного лишнего движения. Не сказала ни одного лишнего слова. Просто стояла, смотрела на Ягоду и ждала. Её лицо было спокойным, почти безразличным. В её глазах не было ни угрозы, ни интереса. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она несёт её годами. Ягода смотрела на неё, и страх в её глазах постепенно уступал место чему-то другому. Она видела перед собой не ту страшную Фатуи, о которой ходили легенды. Она видела девушку — уставшую, бледную, с тенями под глазами, которая держалась прямо, но в которой чувствовалась какая-то странная пустота. Не угроза. Не опасность. Просто человек, который очень устал. Который, может быть, так же боится, как и она. Только лучше это скрывает. — Он… всегда молчит? — спросила Ягода, кивнув на Пулонию. Голос её уже не дрожал. — Всегда, — ответила Сандроне. — А вы с ним разговариваете? Сандроне посмотрела на неё. Не ответила. Ягода, кажется, поняла. Она улыбнулась — на этот раз искренне, без страха. В этой улыбке появилась та самая хитринка, которая была в её глазах, когда Сандроне увидела её впервые. — Моя бабушка разговаривала с цветами, — сказала она. — Говорила, что они слышат. Я думала, она просто странная. А потом цветы выросли выше дома. Выше нашего дома, а он был в два этажа. Она рассмеялась, и в этом смехе не было напряжения. Сандроне почувствовала, как напряжение в её собственных плечах тоже начинает спадать. Не потому, что она доверяла этой девушке. А потому, что та перестала бояться. И это было… облегчением. Она ненавидела страх. Свой тоже. — Пойдёмте, — сказала Ягода. — Я покажу вам Нашгород. Только держитесь ближе ко мне. Я тут всех знаю. Если кто-то будет смотреть косо — скажу, что вы со мной. Меня здесь боятся меньше, чем Фатуи. Немножко. Она подмигнула и пошла вперёд, уверенно, легко. Сандроне и Пулония последовали за ней.

***

Нашгород оказался не таким, как она представляла. Механизмы были повсюду. Шестерёнки на стенах, рельсы на мостовой, пар, поднимающийся из решёток. Уличные фонари работали на сложных устройствах, повозки двигались без лошадей. Город жил металлом и паром, и этот ритм был ей знаком. Это был ритм, который она знала с детства. Ритм, который она сама создавала в своей мастерской. Но здесь он был другим — живым, дышащим, не подчинённым одному человеку. — Это мастерская «Дзынь-Клац», — сказала Ягода, указывая на здание, из которого доносился звон металла. — Там делают самые разные изобретения. Мой протез, например, оттуда. Она подняла механическую руку, и солнечный свет заиграл на металлических пластинах. Сандроне заметила, что протез был сделан с большим мастерством — каждый сустав двигался плавно, почти естественно. — Нефер заказала. Говорят, мастер долго не соглашался. Сказал, что для такого нужны особые материалы. Что куувяки не хватит. А потом нашёл. И сделал. — Куувяки? — спросила Сандроне. — Наша энергия, — ответила Ягода. — Древняя. Она здесь повсюду. В земле, в воде, в воздухе. Пушки, которые держат Бездну на расстоянии — они работают на куувяки. Без них Нашгорода бы не было. Они прошли мимо порта, рынка, улицы ремесленников. Ягода показывала, рассказывала, и её голос становился увереннее. Она то и дело поглядывала на Пулонию — с любопытством, без страха. — А это, — сказала Ягода, когда они вышли к длинному зданию с широкими окнами, — Флагман. Лучшее место в городе. У них отличная кухня. Она посмотрела на Сандроне. — Если будете в Нашгороде ещё, зайдите. Там и вашему… спутнику найдётся место. У нас к механизмам привыкли. Сандроне кивнула.

***

Ягода остановилась у лавки с сахарными фигурками. — Подождите секунду, — сказала она и нырнула в толпу. Сандроне наблюдала, как она торгуется с продавцом. Ягода говорила быстро, жестикулировала, смеялась. Продавец качал головой, но в конце концов улыбнулся и протянул ей огромную фигурку — белку, кажется, или летучую мышь. Сахар блестел в свете фонарей, и фигурка была такой большой, что Ягода едва удерживала её одной рукой. Ягода заплатила, спрятала фигурку в сумку и вернулась к Сандроне, сияя. — Я её уже неделю хотела купить, — сказала она. — Нефер говорит, что это непедагогично. Но я всё равно купила. Она достала фигурку, откусила кусочек. Сахар захрустел на зубах, и Ягода зажмурилась от удовольствия. — Хотите попробовать? — спросила она, протягивая фигурку. Сандроне покачала головой. — Не любите сладкое? — Не знаю. Ягода посмотрела на неё странно, но не спросила. Они пошли дальше. На перекрёстке Ягода вдруг остановилась, схватила Сандроне за руку и потянула в сторону. Сандроне заметила, как напряглись её плечи, как она придвинулась ближе. — Сюда, — сказала она быстро. — Не оборачивайтесь. Сандроне не обернулась. Но заметила взгляды. Двое мужчин у стены смотрели на неё, на Пулонию. Смотрели с подозрением. С ненавистью. Один из них сделал шаг вперёд, но Ягода встала между ними и Сандроне, уперев руки в боки. — Это моя клиентка, — сказала она громко. — У неё есть разрешение от гильдии. Всё законно. Если есть вопросы — идите к Нефер. Мужчины переглянулись. Один из них что-то буркнул, но они отошли. Ягода выдохнула и повернулась к Сандроне. — Извините, — сказала она, когда они отошли подальше. — Не все здесь любят Фатуи. — Я заметила. — Это не личное, — сказала Ягода. — Люди боятся. Не вас. Того, что вы приносите. Ваши… коллеги на Пахе. Люди боятся, что вы заберёте куувяки. — Сандроне задумалась, теперь понятно, что пытается сделать Царица. Она посмотрела на свою механическую руку. — А механизмы — это наше. Мы сами их делаем. Сами чиним. Сами используем. Фатуи тут ни при чём. Она помолчала. — Моя бабушка была из первых механиков. Ещё до того, как Фатуи пришли на Паха. Она говорила, что механизмы — это не оружие. Это жизнь. Сандроне смотрела на неё. — Ваша бабушка была права, — сказала она. Ягода улыбнулась. — Пойдёмте. Нам ещё нужно на переправу.

***

Они вышли на главную площадь, и Ягода остановилась. — Это статуя, — сказала она. — Самая большая в городе. Сандроне подняла голову. Статуя была высокой, почти в три человеческих роста. Она стояла на постаменте из тёмного камня, и её лицо было обращено к морю. Каменные волосы струились по плечам, длинные, вьющиеся, с завитками, которые ветер, казалось, трогал на самом деле. Глаза были закрыты. В руках она держала полумесяц, а вокруг её головы сияла корона из лунных лучей. У подножия статуи лежали цветы — свежие, недавно положенные. Кто-то приходил сюда сегодня. Или вчера. Или каждую ночь. Сандроне смотрела на это лицо, и внутри неё что-то оборвалось. Коломбина. Она узнала бы эти черты из тысячи. Тонкие скулы, изгиб губ, малиновые пряди, которые даже в камне казались живыми. Она смотрела на статую, и в голове всплывали воспоминания. Тёплые, живые, болезненные. Она вспомнила, как Коломбина смеялась, когда они выбирали платья в Фонтейне. Как она пела под дверью её мастерской. Как смотрела на неё, когда думала, что Сандроне не видит. Как сказала «я люблю тебя» на краю обрыва. — Это Куутар, — сказала Ягода. — Дева Луны. Дети Морозной Луны верят, что она вернётся и спасёт Нод-Край. — Она помолчала. — Нефер говорила, она недавно вернулась… но никто не знает, где она. И рассказала про то, что Фатуи ищут её. Чтобы забрать её силу, как куувяки. Как всё, что здесь есть. Думаю, вам это и так известно. Вы ведь... Тоже из них. Сандроне не ответила. Она не могла. Осознание обмана от всех, с кем она контактировала там, нагрянуло словно молния в сознание. Марионетка стояла перед статуей, и в голове кружились воспоминания. Как Коломбина сидела на полу её мастерской. Как она говорила о своём детстве. Как она смотрела на неё сквозь закрытые веки. Как она сказала: «Ты бы поехала со мной?». Как она ушла. Как она улетела. — Вы знаете её? — спросила Ягода. Сандроне молчала долго. Очень долго. Она смотрела на каменное лицо, и перед глазами стояло другое — живое, улыбающееся, с закрытыми глазами, которые видели больше, чем любой зрячий. — Знала, — сказала она наконец. — Давно. Её дыхание перехватило. Грудная клетка сжалась, и воздух перестал проходить. В ушах зашумело, перед глазами поплыли тени. Каменное лицо начало расплываться, и Сандроне почувствовала, как ноги становятся ватными. Мир вокруг сузился до одной точки — до этого лица. До её лица. До лица, которое она заставила себя забыть, но которое преследовало её каждую ночь. Сандроне узнала это чувство, панический страх, и боль накрывали с головой. Оно приходило к ней по ночам, когда она просыпалась от того, что не может дышать. Оно приходило, когда она видела её силуэт в коридоре. Оно приходило, когда она смотрела на луну и думала о том, что она там, в Нод-Крае. Оно приходило сейчас, когда она смотрела на её лицо, высеченное из камня. Сандроне сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, настоящей, и она держалась за неё. Дыши. Не показывай. Ничего не показывай. Она умела это делать. Она научилась это делать четыре года назад. Она дышала. Сначала мелко, судорожно. Потом глубже. Считала вдохи. Один, два, три. Ягода что-то говорила про легенды, про то, что статуя стоит здесь уже много лет, что каждую ночь кто-то приносит цветы. Сандроне не слушала. Она смотрела на каменное лицо, и каждый мускул её тела был напряжён, чтобы не выдать того, что происходит внутри. «Я заставила себя забыть твой голос, — подумала она. — Но он всё равно звучит». — Всё в порядке? — спросила Ягода, заметив, что Сандроне побледнела. — Да, — ответила Сандроне. — Всё в порядке. — Пойдёмте, — сказала Ягода. — Нам нужно на переправу. Сандроне кивнула. Она сделала шаг, потом ещё один. Каменное лицо осталось позади, но оно всё ещё стояло перед глазами. Она чувствовала его на себе, как будто каменные глаза следили за ней.

***

Ягода предложила сделать привал у Голубого Янтарного озера. — Это красиво, — ответила Ягода на немой вопрос. — А вы выглядите так, будто вам обязательно нужно посмотреть на что-то красивое. Сандроне не стала спорить. Сил не было. Озеро было необычным. Вода отливала тёплым, медовым светом, на дне виднелись янтарные камни, и солнечные лучи разбивались на тысячи золотых бликов. Вокруг росли незнакомые растения, а в воздухе пахло чем-то сладким и свежим одновременно. Здесь было тихо. Не было шума порта, криков торговцев, взглядов прохожих. Только вода, солнце и тишина. Сандроне села на берегу, смотрела на воду. Ягода села рядом, вытянув ноги, и вздохнула. — Красиво, — сказала она. — Я сюда часто хожу. Когда хочется побыть одной. Или когда Нефер слишком много говорит о делах. Они сидели молча. Сандроне достала из кармана фотографию. Посмотрела на неё долго. Коломбина целовала её в щёку. Сандроне смотрела на это с притворным раздражением. Теперь она знала, что это было. Не раздражение. Страх. Почувствовав заинтересованный взгляд Ягоды, рука сама невольно убрала фотографию, видимо, она не успела рассмотреть. Ягода нарушила тишину. — У меня тоже есть кто-то, чья фотография всегда со мной. Но я её никому не показываю. — Почему? — спросила Сандроне. — Потому что боюсь, что если покажу, то она перестанет быть только моей. Она помолчала. — Нефер спасла меня, — сказала Ягода. — Когда я потеряла руку. Она сказала, что я справлюсь. И я справилась. Она посмотрела на свой механический протез. — Я боялась, что никогда не смогу стрелять из лука. Что все будут смотреть. Что я стану для всех «девушкой с механической рукой». Но Нефер сказала: «Ты справишься». И я справилась. Сандроне смотрела на её руку. Потом на Пулонию. — Я тоже боялась, — сказала она. — Что если он не сможет говорить, то станет просто механизмом. — А он? — спросила Ягода. — Он слышит? Сандроне посмотрела на Пулонию. Его механические глаза тускло светились в тени деревьев. — Думаю, да, — сказала она. — Я надеюсь, что да. Ягода кивнула. — Тогда он не механизм, — сказала она. — Механизмы не надеются. Сандроне не ответила. — Пойдёмте, — сказала Ягода. — Нам нужно на переправу.

***

Они добрались до пристани, когда солнце уже клонилось к рассвету. На другой стороне, на острове Паха, виднелись серые силуэты зданий. База Фатуи. Металлические конструкции, низкие здания, ангары. Сандроне смотрела на них, и этот знакомый пейзаж казался ей чужим. Она провела там четыре года, но сейчас, глядя с этого берега, она чувствовала только пустоту. Ягода остановилась у мостков. — Дальше вы сами, — сказала она. — Остров Паха — территория Фатуи. Туда я не пойду. Сандроне кивнула. — Спасибо, — сказала она. Ягода посмотрела на неё долго. В её глазах не было страха. Было что-то другое. Понимание, может быть. Или надежда. — Нефер просила... Точнее даже велела передать, по просьбе заказчика,— сказала она. — Если вы ищете ту, о ком думаете, она на острове Хийси. Там живут Дети Морозной Луны. Они прячут её. От всех. Она помолчала. — Её охраняет Лаума. Голос Лунного Гимна. Говорят, она знает, где Куутар. Но найти её можно только если она сама захочет. Сандроне не ответила. Мысль о том сколько заплатила Арлекино за информацию пугала. — Вы вернётесь еще в Нашгород? — спросила Ягода. — Не знаю, — честно ответила Сандроне. — Я надеюсь, что да, — сказала Ягода. — Иначе кто съест вторую сахарную фигурку? Сандроне посмотрела на неё. — Вы купили вторую? — спросила она. — Нет, — усмехнулась Ягода. — Но если вы вернётесь, куплю. Нефер говорит, что сладкое вредно для фигуры. А я говорю, что вредно для настроения — не есть сладкое. Она улыбнулась, и Сандроне почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Не улыбка. Что-то другое. Тепло. Которого не было так долго. Сандроне не улыбнулась. Но кивнула. Она села в лодку. Пулония занял место напротив. Лодочник оттолкнулся от берега, и они поплыли. Ягода стояла на пристани, смотрела им вслед. Сандроне не оборачивалась. Интересно, Коломбине бы понравились такие фигурки?

***

Вода была тёмной, спокойной. Лодка медленно скользила по поверхности, и Сандроне смотрела на огни Нашгорода, которые становились всё меньше, всё дальше. Вода здесь была чёрной, безжизненной. Никакого сияния. Только отражение звёзд, которые казались холодными и далёкими. Лодка причалила к берегу. Остров Паха был другим — серым, холодным, чужим. Металлические конструкции, низкие здания, запах масла и железа. Здесь не было мягких холмов и светящегося моря. Здесь всё было подчинено одной цели. Созданию. Исследованию. Власти. Сандроне прошла через ворота. Пулония за ней. Подчинённые смотрели на неё, но не задавали вопросов. Она была здесь главной. Она отдавала приказы. Проверяла механизмы. Разбирала чертежи. Но мысли её были там — на острове Хийси. Там, где вода светилась по ночам. Там, где была та, кого она ждала. День пролетал незаметно.

***

Ночью Марионетка стояла у окна. За ним было темно, только вдалеке, за водой, угадывались огни другого берега. Хийси. Пулония стоял у стены. — Ты знаешь, — сказала Сандроне, — я думала, что если не буду говорить о ней, то забуду. Если не буду смотреть на фотографии, то перестану помнить. Если не буду думать, то боль уйдёт. Она помолчала. — Но боль не ушла. Я просто научилась с ней жить. Она повернулась к Пулонии. — Ты помнишь, как я отключила твой голос? Я думала, что если ты не сможешь говорить, то не сможешь напоминать мне о ней. О моей слабости. Что ты станешь просто механизмом. Что я не буду ждать ответа. Она замолчала. — Я ошиблась. Ты никогда не был просто механизмом. Она подошла к нему, положила руку на его металлическое плечо. Металл был холодным, но она чувствовала под ним что-то ещё. Что-то, что делало его не просто механизмом. Что-то, что она отключила вместе с его голосом. — Прости, — сказала она. — Я не должна была. Пулония не ответил. Он не мог. Но Сандроне показалось, что его механические глаза светятся чуть ярче. Марионетка достала фотографию. Смотрела на неё долго. Коломбина целовала её в щёку. Сандроне смотрела на это с притворным раздражением. Теперь она знала, что это было. Не раздражение. Страх. Страх, что она не сможет удержать. Страх, что она уйдёт. Страх, что она никогда не сможет сказать главное. Она спрятала фотографию. Посмотрела на воду, которая была чёрной и спокойной. — Она где-то там, — сказала Сандроне. — На Хийси. Я чувствую. Пулония не ответил. — Я знаю, что не могу пойти туда. Я здесь по приказу. Но я знаю, что она рядом. Это… это и успокаивает, и пугает одновременно. Она отошла от окна. Легла на кровать. Глаза были открыты. Было спокойнее, осознанние присутствия Коломбины... Успокаивало. Но и пугало. Страх сорваться как собака с цепи, к ней был сильным. Не хочется переходить через свою гордость. Сон пришёл не сразу. Сандроне лежала в темноте, слушала, как бьётся её сердце, и думала о том, что где-то там, за водой, она тоже лежит и смотрит на звёзды. Может быть, она тоже не спит. Может быть, она тоже думает о ней. Может быть, она тоже смотрит на эту луну, которая висит над их разделённым морем. Эта мысль была и утешением, и мукой. Она знала, что Коломбина рядом. Она чувствовала это. Но от этого было не легче. От этого было только тревожнее. Потому что она не знала, хочет ли Коломбина её видеть. Потому что она не знала, простила ли она её. Потому что она не знала, что скажет, если они встретятся. Глаза закрылись сами собой, словно по приказу, и она провалилась в сон.

***

Берег окружал обзор. Песок был тёплым, золотистым, и вода у самого края была прозрачной, бирюзовой. Закатное солнце окрашивало небо в розовый и оранжевый, и облака, казалось, горели. Где-то вдалеке кричали чайки, и ветер приносил запах соли и водорослей. Это был тот самый берег. Из её рассказов. Из её детства. Она бежала по берегу, и кто-то бежал рядом. Она не видела лица, но чувствовала знакомое присутствие. Смех разливался вокруг, звонкий, беззаботный, такой, какого не было в её жизни уже четыре года. Смех, который она заставила себя забыть. Смех, который она слышала каждую ночь, когда закрывала глаза. Они бежали, не разбирая дороги, пока не выбились из сил. Сандроне остановилась, согнулась, пытаясь отдышаться. Её спутница тоже остановилась, тяжело дыша, а потом, смеясь, повисла на ней, обхватив руками за шею. Сандроне поймала её, инстинктивно обняла за талию, чтобы та не упала. Они стояли так, близко, и сердце Сандроне колотилось где-то в горле. Она чувствовала её вес, её тепло, её дыхание на своей шее. — Ты медленная, — сказала Коломбина. Голос был живой, настоящий, с той самой лёгкой насмешкой, которую Сандроне помнила. Голос, который она слышала в своих кошмарах и в своих снах. Голос, который она так и не смогла забыть. — Это ты слишком быстрая, — ответила Сандроне, и голос её звучал ровно, спокойно, хотя внутри всё дрожало. Она боялась, что если покажет слабость, то сон исчезнет. Что она проснётся. Что она снова окажется одна. Коломбина отстранилась, но не отпустила её. Посмотрела на Сандроне — тем своим особенным взглядом, который, казалось, проникал прямо в душу. И вдруг спросила: — Какой у меня цвет глаз? Сандроне замерла. Она смотрела на Коломбину, на её лицо, на малиновые пряди, на длинные ресницы. На закрытые глаза. Она никогда не видела их. Никогда. За всё время, что они были знакомы, Коломбина никогда не открывала глаз. И Сандроне никогда не спрашивала. Боялась. Боялась, что если увидит, то не сможет удержать. Боялась, что это изменит всё. Боялась, что она уже не сможет притворяться, что ничего не чувствует. — Я… — начала Сандроне, но слова застряли в горле. Коломбина рассмеялась — тихо, тепло, без насмешки. — Ты никогда не видела их, правда? — сказала она. — Все эти годы. Ты смотрела на меня, но никогда не видела моих глаз. Она подняла руку, коснулась повязки. Сандроне смотрела, затаив дыхание. — Хочешь увидеть? Сандроне не ответила. Не могла. В горле пересохло, и она чувствовала, как сердце колотится так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Коломбина медленно потянула повязку вниз. Сначала показались лоб, брови, длинные ресницы, которые чуть дрожали. Сандроне смотрела, не дыша. Всё внутри замерло в ожидании. Веки приподнялись. Сначала она увидела только тень, глубину, что-то тёмное и бесконечное. А потом — свет. Мягкий, непонятный свет, который, казалось, исходил изнутри. Как те искры в воде. Как тот планктон, который она видела в море. Как что-то живое, светящееся, настоящее. Но в этот момент — в тот самый момент, когда веки приоткрылись, когда свет уже начал пробиваться, когда Сандроне уже почти увидела их, почти поняла, какой у них цвет, почти дотронулась взглядом до того, чего не видела никогда, — в этот самый момент раздался стук. Громкий, настойчивый, чужой. — Госпожа Сандроне! — голос был далёким, но она узнала его. Один из подчинённых. — Госпожа Сандроне, вам принесли документы из штаба! Сандроне резко открыла глаза. Она лежала на кровати в своей комнате на острове Паха. Серые стены, металлическая мебель, тусклый свет лампы. Пулония стоял у стены, неподвижный, как всегда. За окном было темно. Всё было как всегда. Всё было как четыре года. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание было сбивчивым, прерывистым. Она села, обхватив колени руками, и попыталась отдышаться. В комнате было холодно, но она вся горела. Стук повторился. — Госпожа Сандроне? — голос звучал осторожно, обеспокоенно. — Войдите, — сказала она. Голос прозвучал глухо, чужо. Слуга вошёл, протянул папку с документами. Сандроне взяла её, не глядя. Слуга поклонился и вышел. Она осталась одна. Смотрела на папку в руках, но не видела её. Перед глазами всё ещё был тот момент. Ресницы, которые дрожали. Веки, которые приподнимались. Свет, который уже начинал пробиваться. И стук. Этот проклятый стук, который вырвал её из сна, когда она была так близко. Она так и не узнала. Не увидела. Не успела. Сандроне закрыла лицо руками. Она не знала, был ли этот сон раем или кошмаром. Рай — потому что она видела её. Потому что она была рядом. Потому что она почти увидела. Кошмар — потому что это был только сон. Потому что она проснулась. Потому что её нет рядом. Потому что она так и не узнала, какого цвета её глаза. Она сидела так долго, не в силах пошевелиться. Пулония стоял у стены. Папка с документами лежала на коленях. За окном серело небо. Рассвет начинался где-то за водой, за Хийси, за тем берегом, где она ждала. Где-то там, за водой, она тоже просыпалась. Может быть, ей тоже снился сон. Может быть, она тоже видела её. Может быть, она тоже проснулась от стука, от шума, от чего-то, что вырвало её из сна, где они были вместе. Сандроне не знала. Но она знала одно: она здесь. Рядом. Где-то там. И она будет ждать. Она всегда ждала. Это было и утешением, и мукой.