Белый опиум любви.

Утро на острове Паха начиналось с низкого, монотонного гула механизмов, которые просыпались раньше людей. Этот звук был везде — он просачивался сквозь стены, сквозь закрытые окна, сквозь сны. Он въелся в само существование этого места, как запах масла въелся в одежду, в кожу, вволосы. Сандроне уже давно перестала его замечать — он стал частью неё, как дыхание, как тишина, как пустота внутри. Она сидела за своим столом в кабинете на верхнем этаже главного здания. Кабинет был просторным, но неуютным — серые металлические стены, редкие иллюминаторы, через которые пробивался тусклый северный свет, и тяжёлая дубовая дверь, которую она всегда держала закрытой. На столе громоздились чертежи, схемы, отчёты — бумаги лежали ровными стопками, каждая на своём месте, каждый угол выверен, каждая линия вычерчена с точностью, которую она требовала от себя и от других. Сандроне не терпела беспорядка. Даже здесь, в этом чужом месте, где всё было подчинено приказам Царицы, она сохраняла свой порядок. Может быть, потому что это было единственное, что она могла контролировать. Единственное, что не рассыпалось в прах, когда она отворачивалась. Пулония стоял у стены, неподвижный, молчаливый. Его механическое тело возвышалось почти до потолка, механические глаза тускло светились в полумраке. Сандроне посмотрела на него, но в её взгляде не было тепла — оно давно ушло, если вообще когда-то было. — Пулония, вызови старшего смены, — сказала она, не поднимая головы. Через минуту в дверь постучали. — Войдите. Старший смены, мужчина лет сорока с усталым лицом и вечно взъерошенными волосами, вошёл, вытянулся по стойке смирно. Его звали Мицуо. Он работал на базе с самого её основания и видел многое. И он боялся. Боялся её. Сандроне привыкла к этому страху. Все эти люди — инженеры, техники, охранники — смотрели на неё и видели не человека, а представителя Фатуи. Того, кто может отдать приказ, от которого зависит их жизнь. Того, кто может забрать их язык или глаза за непослушание. Слухи о её жестокости распространялись быстро, обрастали деталями, становились легендами. Она не опровергала их. Они делали её работу проще. Они защищали её от вопросов, на которые она не хотела отвечать. — Докладывайте, — сказала она. — Запас куувяки на этой неделе снизился на семь процентов, — начал он, зачитывая сводку. Его голос был ровным, но Сандроне слышала, как он дрожит. — Подача энергии на южные блоки нестабильна. Рабочие жалуются на перебои с отоплением. Техники проверяли линии трижды, но проблема не в оборудовании. Источник энергии... колеблется. Сандроне подняла взгляд. — Колеблется? — Да, госпожа. Показатели нестабильны. В некоторые дни энергии больше, в некоторые — меньше. Мы не можем найти причину. Это похоже на то, что сам источник... дышит. Сандроне замерла. «Дышит». Странное слово для описания энергии. Слишком живое. Слишком напоминающее о том, что она пыталась забыть. Она сжала пальцы на ручке кресла так, что побелели костяшки. — Кроме того... — Мицуо запнулся. — Кроме того? — Ходят слухи, госпожа, — сказал он тише. — Среди работяг. Что куувяки... что это не просто энергия. Что это от божества. От Девы Луны. Говорят, она вернулась. Говорят, она на острове Хийси. Сандроне не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Неужели кто-то купил эту информацию у Нефер? Или это очередная проверка от Царицы? Она смотрела на него холодно, равнодушно, как смотрят на насекомое, которое случайно залетело в комнату. Но внутри что-то сжалось. Туго. До боли. Она знала. Она знала с того самого дня, как ступила на землю Нод-Края. Чувствовала. Как будто сама энергия отзывалась на её присутствие. Как будто воздух становился тяжелее, плотнее, когда она приближалась к берегу. Как будто земля под ногами вибрировала, когда она думала о ней. — Божества не существует, — отрезала она. — Есть энергия. Есть ресурсы. Есть приказы. Передай рабочим: если они не справляются с работой, я найду тех, кто справится. Если я услышу ещё один слух о Деве Луны, я лично прослежу, чтобы тот, кто его распространяет, больше никогда не мог говорить. Всё. — Слушаюсь, госпожа. Он поклонился и вышел. Сандроне осталась одна. Пулония стоял у стены. Она посмотрела на него. — Ты слышал? — спросила она. Он не ответил. Его сенсор мигнул — один раз, коротко. Сандроне не знала, был ли это ответ или просто работа механизма. Иногда ей казалось, что он понимает. Иногда — что ей просто хочется так думать. — Она там, — сказала Сандроне. Не вопрос. Утверждение. — Я знаю. Я всегда знала. Она отвернулась к чертежам, но мысли не шли. Она провела линию. Потом другую. Рука не дрожала. Она не позволяла ей дрожать.

***

Коломбина проснулась в своём укрытии. Когда солнце ещё не взошло. Она лежала на камне в форме луны. От него исходил тёплый, приятный свет, она смотрела в потолок, где мерцали отблески луны, и чувствовала, как силы возвращаются. Ненадолго. Всегда ненадолго. Она не знала, сколько это продлится сегодня. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, она успеет дойти до берега и вернуться. А может быть, упадёт по дороге, и её найдут женщины, которые заботятся о ней, и унесут обратно в пещеру, и она снова будет лежать, глядя в пустоту, и ждать, когда прилив вернётся. Она не хотела лежать. Она хотела идти. Коломбина села на камне. Её ноги коснулись травы, холодной с росой, и она поёжилась, но не от холода — от предвкушения. Сегодня она чувствовала себя лучше, чем вчера. До берега было недалеко. Она справится. Она вставала медленно, экономя силы. Светлое платье, которое ей дала Лаума, было простым, но удобным. Она не смотрела на свое отражение в луже воды, что скапливается тут по вечерам — не видела смысла. Её глаза всё равно были закрыты. Она знала, как выглядит. Чёрные волосы с фиолетовым отливом, малиновые пряди у лица, бледная кожа. Всё как всегда. Она вышла из пещеры. Вокруг было пусто — жители ещё спали. Только где-то вдалеке слышались голоса — кто-то читал молитвы. Коломбина не стала их ждать. Она тихо прошла вперёд, выходя ищ каменной арки. Воздух был свежим, холодным, пахло морем и соснами. Коломбина вдохнула полной грудью и почувствовала, как силы наполняют её. Ненадолго. Всегда ненадолго. Но сейчас этого было достаточно. Она пошла к берегу. Тропинка была знакомой. Она ходила здесь много раз — сначала с Лаумой, которая заботилась о ней, потом одна, когда сил хватало. Она знала каждый камень, каждый поворот, каждое дерево. Знала, где можно сесть отдохнуть, если устанет. Знала, где тень, а где солнце. Сегодня она чувствовала себя лучше, чем обычно. Шла быстрее, дышала ровнее. Может быть, луна была в нужной фазе. Может быть, ей просто повезло. Она вышла на берег, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Вода была тёмной, спокойной, почти мёртвой. Никакого планктона. Никакого света. Только отражение облаков, которые плыли медленно, равнодушно. Коломбина остановилась. Села на песок. Провела рукой по поверхности — пальцы оставляли борозды, которые тут же затягивало ветром. Она смотрела на свои следы, которые исчезали одно за другим, и думала о том, что так же исчезают и воспоминания. И силы. И надежда. Остров Паха виднелся вдали — серые металлические здания, ангары, вышки, похожие на торчащие из земли иглы. Они не вписывались в пейзаж Нод-Края, где всё было живым, дышащим, где камни помнили древние легенды, а вода светилась по ночам. Фатуи пришли сюда с металлом, с приказами, с железной волей. Они не спрашивали разрешения. Они просто брали. Коломбина смотрела на остров Паха и думала о том, что где-то там, среди этих серых зданий, находится Сандроне. Она знала это. Чувствовала. Куувяки колебались, отзывались на её присутствие, и она чувствовала ответ. Как будто сама энергия знала, что они обе здесь. Как будто земля помнила. Словно нить связи между ними, всё еще была. — Ты там, — сказала она в пустоту. — Я знаю. Я чувствую. Ветер не ответил. Только донёс запах металла с того берега. Горький, резкий, чужой. Коломбина закрыла глаза — свои и так закрытые, просто прижала веки плотнее — и представила её лицо. Русые волосы, серо-голубые глаза, две длинные пряди у лица. Она не видела их четыре года. Но помнила. — Я скучаю, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как я скучаю. Она сидела на берегу, смотрела на остров Паха и ждала. Не знала, чего. Может быть, чуда. Может быть, знака. Может быть, просто того, что силы не уйдут слишком быстро. Куутар вспомнила, как жители деревни обсуждали Фатуи. Их голоса доносились из общей комнаты, когда она сидела там вечерами. «Они изучают древнюю силу. Они хотят взять остров Хийси под исследования полностью. Говорят, Лаума отстаивает территорию, но сколько она продержится?» Коломбина тогда не понимала, почему это её волнует. Теперь понимала. Это был её дом. Её родина. Место, где она родилась. Место, откуда сбежала. Место, которое она забыла. — Почему я забыла? — спросила она ветер. — Почему я не помнила, что я отсюда? Почему память вернулась только сейчас? Ветер не ответил. С противоположного берега доносился крик чаек, и гул техники. Слабый, приглушеный. Она встала, отряхнула песок. Посмотрела на свои руки — чистые, без шрамов. Такие же, как в детстве. Только теперь, она старше. — Скоро это кончится, — сказала она. — Силы уйдут. Может быть, навсегда. Она посмотрела на свои руки. Они уже начали слегка дрожать. Прилив отступал. — Но сейчас я здесь, — сказала она. — Я вижу тебя. Я чувствую. Куувяки колебались. Она чувствовала это с самого первого дня, как Сандроне ступила на землю Нод-Края. Как будто сама энергия отзывалась на её присутствие. Как будто земля знала, что она здесь. Как будто воздух пел, когда она дышала. Коломбина посмотрела на свои руки ещё раз. Потом на остров Паха. Потом на небо, где уже зажигались первые звёзды. — Я не хочу быть богиней, — сказала она. — Я хочу быть собой. Но она не знала, кто это — «собой».

***

Ей было четыре года, когда она впервые поняла, что отличается от других. Она жила в деревне последователей Голоса Лунного Гимна. У неё была маленькая комната с окном, выходящим на море. Женщины, которые заботились о ней, приходили на рассвете и уходили после заката. Они учили её читать, писать, понимать звёзды. Они говорили, что она особенная. Что она богиня. Что однажды она спасёт свой народ. Куутар не понимала. Она была просто девочкой. Которая хотела играть. Она сидела на камне у моря, смотрела на воду, которая светилась голубыми искрами. Рядом играли дети — бегали, кричали, смеялись. Она хотела к ним. Подошла. — Можно с вами? Дети посмотрели на неё. На её глаза. Фиолетовые, глубокие, светящиеся в сумерках, как два маленьких фонарика. Они переглянулись. Кто-то отступил на шаг. Кто-то прижался к матери, которая сидела на скамейке и читала книгу. — У тебя странные глаза, — сказал один мальчик. — Ты больна? — спросила девочка. — Я не больна, — ответила Коломбина. — Тогда почему у тебя такие глаза? Она не знала, что ответить. Она не знала, кто она. Знала только, что живёт в деревне, что к ней приходят женщины в длинных одеждах, что они называют её Куутар и кланяются. Она была просто девочкой. Которая хотела играть. — Ты странная, — сказал мальчик и отвернулся. Дети убежали. Коломбина осталась одна. Она села на камень, обхватила колени руками и смотрела, как они играют. Они смеялись, веселись. Ей было больно смотреть на это. Но она улыбнулась. Чтобы никто не видел, что ей больно, одиноко. С тех пор она часто сидела в стороне, спрятавшись за камнями или в тени деревьев, и наблюдала за другими детьми. Слушала их разговоры. О том, кто с кем подрался. О том, какие сладости продают на рынке. О том, кого наказали родители. Она слушала и представляла, что говорит это о ней. Что она — часть их мира. Что её зовут поиграть. Что кто-то ждёт её. Но она не была. Женщины Голоса Лунного Гимна говорили ей всегда одно. Что она Куутар - Богиня луны. Что она спасёт народ. Нод-Край, в конце концов, весь Тейват. Коломбина не хотела спасать. Она хотела играть. Она помнила, как однажды, когда ей было лет семь или восемь, она убежала из деревни и спряталась в лесу. Сидела под большим деревом, обхватив колени, и смотрела на небо сквозь ветви. Думала о том, что, может быть, если она исчезнет, они перестанут её искать. Перестанут кланяться. Перестанут верить. Оставят её в покое. Но они нашли. Они всегда находили. — Куутар, вы должны вернуться, — сказала одна из женщин. — Вы нужны народу. — Я не хочу быть нужной, — ответила Коломбина. — Это не имеет значения, — сказала женщина. — Вы — богиня. Вы не можете выбирать. Коломбина посмотрела на неё. В её глазах не было злости. Была только усталость. — А кто может? — спросила она. Женщина не ответила.

***

В семь лет она впервые почувствовала, что её силы растут. Она могла зажечь свет в тёмной комнате, просто подумав об этом. Могла почувствовать куувяки — древнюю энергию, которая текла под землёй, в воде, в воздухе. Могла увидеть то, что не видели другие. Её глаза светились ярче, чем когда-либо, и она видела всё. Слишком много. Слишком ясно. Она видела лица людей, которые кланялись ей. Она видела их надежды, их страхи, их отчаяние. Она видела, как они смотрели на неё — не как на человека, а как на спасательный круг. Как на последнюю надежду. Как на бога. Она видела детей, которые голодали, потому что их родители не могли найти работу. Стариков, которые умирали в одиночестве, потому что их семьи бросили их. Войны, которые уничтожали целые деревни, оставляя после себя только пепел и крики. Она видела всё это своими глазами — яркими, живыми, слишком зоркими. И она не выдержала. Она не хотела видеть ужасы мира. Не хотела видеть чужие страдания, которые она не могла остановить. Не хотела видеть просьбы, которые не могла выполнить. Не хотела видеть разочарование в глазах тех, кто на неё надеялся. Она закрыла глаза. Сначала просто на мгновение. Потом на час. Потом на день. Потом навсегда. Она больше никогда их не открывала. Даже когда женщины Голоса Лунного Гимна просили её. Даже когда люди плакали у её ног. Даже когда она слышала, как они шепчут: «Куутар, почему вы молчите? Куутар, почему вы не смотрите на нас?» Она не открывала. Потому что если бы открыла, то увидела бы их боль. А она не могла её вылечить. Не могла остановить войны. Не могла накормить голодных. Не могла воскресить мёртвых. Она была богиней только по названию. На деле — просто девушкой, которая слишком хорошо видела и не могла ничего изменить. Её глаза остались закрытыми навсегда. Она научилась видеть без них — чувствовать, слышать, понимать. Но открывать не стала. Слишком больно. Слишком страшно. Слишком много того, что она не могла изменить.

***

В одиннадцать лет она сбежала. Сначала просто скрылась в лесах Нод-Края. Жила в пещерах, питалась ягодами и рыбой, которую ловила руками. Спала на голой земле, под открытым небом, и смотрела на звёзды — но не глазами, а памятью. Она вспоминала те редкие моменты, когда была счастлива. Моменты, которые не были связаны с её божественной сущностью. Моменты, когда она была просто человеком. Но Голос Лунного Гимна искал. Люди искали. Они не оставляли её в покое. Их голоса доносились даже из леса — эхом, отражением, вечным напоминанием о том, кем она была и кем не хотела быть. В взрослом периоде, после долгих скитаний по Тейвату, она узнала о Фатуи. Об организации, которая собирает силу по всему Тейвату. Которая не поклоняется богам, а использует их. Которая не просит — а просто берёт. Царица нашла её. Приняла. Сказала, что она нужна. Не как богиня — как солдат. Как оружие. Как инструмент. Коломбина поверила.

***

Первое задание было простым — разведка в Мондштадте. Коломбина тогда ещё была полна сил, и ей казалось, что эта сила бесконечна. Она шла по ночному городу, чувствуя, как куувяки пульсируют в её венах, как лёгкий ветерок играет с её волосами, как каменные плиты под ногами отзываются на каждый шаг едва уловимой вибрацией. Мондштадт спал — фонари горели тусклым жёлтым светом, где-то вдалеке лаяла собака, а над крышами витал запах вина и свежего хлеба. Патрульные рыцари заметили её, когда она проходила мимо собора. Их было трое — молодые парни в лёгких доспехах, с мечами на поясах и усталыми глазами. Они не ожидали увидеть кого-то в этот час, тем более — её. Субретку Фатуи. Девушку с закрытыми глазами, о которой ходили легенды. — Стоять! — крикнул один из них, выхватывая меч. Коломбина остановилась. Повернула голову в их сторону. Улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у людей бежали мурашки по коже. — Не надо, — сказала она тихо. — Я не хочу причинять вам боль. Они не послушали. Один из рыцарей шагнул вперёд, поднимая меч. И в этот момент Коломбина подняла руку — медленно, плавно, словно дирижируя невидимым оркестром. Ладонь раскрылась, и из неё хлынул свет. Лунный свет — холодный, серебристый, ослепительный. Он залил улицу, заставил тени прыгать в стороны, а рыцари замерли, ослеплённые, прикрывая лица руками. Коломбина прошла мимо них, не сделав больше ничего. Её шаги были бесшумными, почти невесомыми. Она чувствовала их страх — он пах озоном и горечью. Ей было почти жаль их. Почти. Она вернулась в штаб Фатуи через два дня. Царица выслушала её доклад — короткий, сухой, без лишних деталей. И кивнула. — Хорошо, — сказала Царица. — Ты справилась. Коломбина поклонилась и вышла. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене и почувствовала, как силы возвращаются — медленно, неохотно, как вода, которая просачивается сквозь трещины в сухой земле. Она не сказала никому, что это было тяжелее, чем она ожидала. Что свет отнял у неё больше, чем она планировала. Что внутри осталась какая-то пустота — там, где раньше была энергия. Она просто улыбнулась. И пошла дальше. Впервые она чувствовала, себя такой живой. Казалось, она даже нашла, своё я.

***

Второе задание было сложнее — проникновение в Ли Юэ, в запретные архивы. Ей нужно было найти древние свитки, в которых упоминалась сила, похожая на куувяки. Царица сказала, что это важно. Что это может помочь Фатуи понять природу энергии, которую они собирали по всему Тейвату. Коломбина вошла в архив ночью, когда охрана менялась. Она использовала свою силу, чтобы открыть запертые двери — просто прикоснулась к замку, и он щёлкнул, подчиняясь её воле. Она обошла охранников, не привлекая внимания — её шаги были бесшумными, а присутствие — почти неощутимым. Субретка чувствовала себя в своей тарелке. В одном из залов она остановилась. На стене висела карта Тейвата — старая, потрёпанная, с пометками на неизвестном языке. Коломбина посмотрела на Нод-Край. На остров Хийси. На место, где она родилась. И почему-то вспомнила Сандроне. Её холодные серые глаза. Её ровный, спокойный голос. Её руки, которые пахли металлом и чернилами. «Она всегда была замкнутой», — шепнула она тихо, так, чтобы никто не услышал. «Когда-нибудь мы может подружимся». Её интерес к ней был не сильным. Но был Она нашла свитки, спрятала их в сумку и вышла так же тихо, как вошла. Никто не заметил её присутствия. Никто не узнал, что Третий Предвестник Фатуи был здесь. Но внутри снова образовалась пустота. Больше, чем в прошлый раз.

***

Третье задание было в Инадзуме. Царица стала требовать больше, чаще. Там ей нужно было отвлечь внимание сёгунских войск, пока другой агент забирал артефакт из запретного святилища. Коломбина вышла на поле боя, когда небо уже начало темнеть. Вокруг гремели раскаты грома, и молнии били в землю, оставляя после себя запах озона и гари. Она не боялась молний. Она сама была частью этой стихии. Когда первый удар молнии направился в неё, Коломбина не отступила. Она подняла руки, поймала её — буквально поймала, как ловят мяч — и отправила обратно, в сторону вражеских солдат. Молния ударила в землю в нескольких метрах от них, подняв облако пыли и пепла. Солдаты закричали, бросились врассыпную. Коломбина стояла посреди поля, и её руки светились остаточным электричеством. Она чувствовала, как энергия переполняет её, как каждая клетка тела вибрирует от напряжения. Это было больно. Но это было красиво. Она продержалась до рассвета. Когда другой агент вернулся с артефактом, Коломбина едва стояла на ногах. Её колени дрожали, дыхание сбивалось, а внутри было пусто — как в высохшем колодце. Она не сказала Царице, как ей было плохо. Просто вернулась, улыбнулась и доложила, что всё прошло хорошо. Царица кивнула. Коломбина вышла из кабинета, прислонилась к стене и долго стояла так, пытаясь восстановить дыхание. Внутри что-то надломилось. Тонкая трещина, которая с каждым разом становилась всё глубже.

***

Четвёртое, пятое, шестое задание. Они слились в один бесконечный поток. Коломбина перестала их различать. Города менялись, враги менялись, но суть оставалась прежней: она приходила, использовала свою силу, оставляла после себя пустоту и уходила. В Ли Юэ она остановила лавину, которая грозила уничтожить деревню. Сила выплеснулась из неё такой волной, что она упала на колени и не могла встать несколько минут. Крестьяне смотрели на неё с благоговением, думая, что она богиня. Они кланялись. Они благодарили. Они не знали, что внутри неё ничего не осталось. В Мондштадте она за один миг погасила пожар, охвативший торговый квартал. Пламя замерло, будто кто-то нажал на паузу, а потом исчезло, оставив после себя только запах дыма и гари. Коломбина стояла посреди пепелища и чувствовала, как силы утекают сквозь пальцы — как вода, которую невозможно удержать. В Сумеру она защищала караван Фатуи от нападения диких зверей. Создала барьер из лунного света, который продержался несколько часов, а когда барьер рухнул, Коломбина упала без сознания. Её отнесли в лагерь, и она очнулась только через два дня. Слабая, опустошённая, почти мёртвая. Царица ничего не сказала. Но Коломбина видела, как изменился её взгляд.

***

Последняя миссия была в Сумеру, в храме, где хранился древний артефакт — камень, способный накапливать и усиливать куувяки. Царица сказала, что это важно. Что это может спасти их всех. Что без этого камня Фатуи не смогут противостоять Небесному порядку. Коломбина вошла в храм одна. Она прошла через несколько залов, обошла ловушки, открыла запертые двери. Сила ещё теплилась внутри — слабый огонёк, который мог погаснуть в любой момент. Она берегла его, как последнюю каплю воды в пустыне. Но когда она вошла в главный зал, силы отказали. Совсем. Коломбина почувствовала, как сила исчезает — не утекает, не заканчивается, а просто исчезает, будто их никогда и не было. Она пошатнулась, схватилась за стену, но стена была холодной и скользкой, и пальцы соскользнули. Она упала на колени. Вокруг неё стояли стражи — высокие фигуры в золотых доспехах, с копьями, направленными на неё. Они не двигались. Они ждали. Коломбина попыталась поднять руку, чтобы создать свет — хотя бы искру, хотя бы отблеск. Но ничего не произошло. Её ладонь осталась пустой. Пальцы дрожали. Дыхание сбивалось. — Пожалуйста, — прошептала она. — Я не хочу умирать. Стражи не ответили. Они сомкнули ряды. Коломбина, просто прижала веки плотнее — и приготовилась к удару. Но удара не последовало. Кто-то из агентов Фатуи — она так и не узнала, кто именно — вытащил её в последний момент. Телепортировал прямо из храма, когда копья уже почти коснулись её тела. Она очнулась в штабе, на холодном полу, и долго не могла понять, жива ли она. Царица вызвала её к себе через час. Коломбина вошла в кабинет, шатаясь. Её руки всё ещё дрожали, а внутри было пусто — так пусто, что она слышала эхо собственных шагов. — Ты слабеешь, Субретка, — сказала Царица. Её голос был холодным, ровным, безжалостным. — Ты становишься бесполезной. Коломбина молчала. Она знала. Она знала это давно. — Я не могу посылать тебя на важные задания, — продолжила Царица. — Ты подводишь. Ты рискуешь не только собой, но и операцией. Ты становишься обузой. Коломбина опустила голову. Её волосы упали на лицо, скрывая выражение — пустое, уставшее, почти мёртвое. — Я сделаю всё, что вы скажете, — сказала она тихо. — Я буду полезной. Царица посмотрела на неё долго. Очень долго. — Мы посмотрим, — сказала она наконец. — Иди. Коломбина вышла. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Она не плакала. Она не могла. Внутри не осталось даже воды для слёз. Сандроне стояла где-то неподалёку, она чувствовала её взгляд. С тех пор её не посылали на важные задания. Она стала запасной. Той, о ком забывают, пока не понадобится что-то незначительное. Той, чьё имя произносят только тогда, когда нет других вариантов. Она не жаловалась. Она улыбалась. Как в детстве. С закрытыми глазами. Чтобы никто не видел, что ей больно.

***

Коломбина открыла глаза. Всё ещё сидела на берегу. Всё ещё смотрела на остров Паха. Она не помнила, когда открыла их снова. Может быть, когда вернулась в Нод-Край. Может быть, когда почувствовала, что Сандроне рядом. Может быть, когда поняла, что больше не может прятаться. Что она устала. Что она хочет видеть. Хотя бы один раз. Хотя бы её. — Скоро это кончится, — сказала она. — Силы уйдут. Может быть, навсегда. Она посмотрела на свои руки. Они уже начали слегка дрожать. Прилив отступал. — Но сейчас я здесь, — сказала она. — Я вижу тебя. Я чувствую. Она встала, отряхнула песок. — Я не хочу быть богиней, — сказала она. — Я хочу быть собой. Но она не знала, кто это — «собой».

***

Сандроне работала весь день. Она разложила на столе чертежи Пулонии, схемы его механизмов, записи Алана. Она перебирала их, сравнивала, вычёркивала, рисовала заново. Руки двигались быстро, уверенно, но мысли были далеко. Они бродили по коридорам памяти, заглядывали в комнаты, которые она заперла четыре года назад. — Нужно увеличить мощность в плечевых суставах, — бормотала она. — Добавить автономный источник питания. Улучшить сенсорную систему. Пулония стоял у стены, неподвижный. Она поглядывала на него, проверяла, как его корпус реагирует на её расчёты. Он был её проектом. Её работой. Тем, кто остался. — Ты станешь сильнее, — сказала она. — Ты будешь не просто помощником. Ты будешь стратегом. Ты сможешь руководить. Ты покажешь им, что Фатуи не враги. Что мы можем защитить их от Бездны. Чтобы они знали, что наша власть, знания...Сильнее их. Что мы можем забрать территорию бещ диалогов, просто даём шанс отдать добровольно. Пулония не ответил. Его сенсор мигнул — два раза, быстро. Сандроне замерла. — Почему твой сенсор в последнее время мигает? — спросила она. — Ты пытаешься сказать что-то? Или неисправность? Сенсор мигнул снова. Один раз. Сандроне не знала, был ли это ответ. Но она чувствовала — он слышит. Он понимает. И, может быть, он тоже хочет, чтобы она справилась. Она вернулась к чертежам. Работала, пока за окном не стемнело. Работяги отдыхали — она отпустила их на сегодня. Хорошо, что никто не мешал.

***

Ближе к вечеру, уже следующего дня Сандроне вышла к окну. Для рабочих сегодня был выходной, поэтому всю ночь и день она сидела, и работала. Усердно, для себя. Свет уже угасал, небо окрашивалось в розово-фиолетовые тона, и где-то далеко, за водой, угадывались огни Нашгорода. Это было неестественно для Отсрова Паха. Обычно тут серо, мрачно. Она смотрела в окно, не видя ничего. Думала о чертежах, о Пулонии, о слухах, которые не выходили из головы. О ней. О том, что она там. На острове Хийси. Живая. Дышит. Ходит по берегу. Сандроне знала это. Знала с того самого дня, как ступила на землю Нод-Края. Не потому, что кто-то сказал. Не потому, что были доказательства. Просто знала. Чувствовала. Как будто между ними всё ещё была нить, которую нельзя было разорвать. Она не говорила об этом. Никому. Даже себе. Но знала. А потом она увидела его. На подоконнике сидел голубь. Белоснежный. Чистый. Он смотрел на неё своими янтарными глазами и не боялся. Сандроне замерла. Не прогнала. — Откуда ты тут взялся? — спросила она. Голубь склонил голову. Его глаза блестели в свете уходящего дня, и Сандроне показалось, что он смотрит прямо в душу. — Хм... Ты даже чем-то похож на неё, — сказала она тихо. — Такой же белый. Такой же... свободный. Марионетка не знала, зачем говорит это. Зачем вообще обращает внимание на какую-то птицу. Наверное, потому что он напоминал ей ту, кого она заставила себя забыть. Голубку. Коломбину. Сандроне вздохнула. Отвернулась от окна, прошлась по кабинету. Потом снова посмотрела на голубя. — Пулония, принеси зерно, или не знаю... Что то что едят голуби. —Сенсор Пулонии мигнул, он удалился на кухню. Спустя время, он вернулся с упаковкой пшена. Сандроне насыпала горсть в ладонь. Высунув её в окно, голубь не задумываясь прыгнул на руку, и курлыкая начал клевать пшено. Сандроне подставила свободную руку под подбородок, облакачиваясь на раму окна. Мар онетка и сама не заметила, как начала рассказывать голубю обо всём, о проблемах, о том что её беспокоило, как все раздражали. О ней. Пулония смотрел непонимающе. Это выглядело действительно странно, Предвестник Устрашающей организации, жалуется и общается с голубем. Спустя время, Марионетка задумалась. Подошла к Пулонии, который стоял у стены, неподвижный и молчаливый. Его механические глаза тускло светились в полумраке. — Пулония, — сказала она. — Помоги мне выбрать ему имя. Пулония не ответил. Он замер, его сенсор медленно мигнул. А потом его механическая голова повернулась — сначала к Сандроне, потом к голубю, потом снова к Сандроне. Он замер, будто переваривая информацию. А затем одна из его механических рук поднялась и указала на себя. Коротко. Неуверенно. Как будто он спрашивал: «Я?» Сандроне посмотрела на него. На его металлические пальцы, которые дрожали — или ей только казалось, что дрожали? — Да Пулония, ты, — сказала она. — Кто же ещё? Пулония опустил руку. Его сенсор замигал быстрее, а на небольшом экране, встроенном в его грудь, начали появляться буквы. Медленно. Словно он подбирал слова. Вырисовывается слово. И первое имя: «Гром» Сандроне посмотрела на голубя. Тот сидел на подоконнике, чистил перья и даже не поднял головы. — Не думаю что оно подходит, но попробовать можно. Гром. — позвала она. — Гром? Голубь равнодушно курлыкнул, все еще сидя на ладони Марионетки, прекратив клевать пшено, он начал чиститься. — Нет, — сказала Сандроне. — Не подходит. Прошлое имя пропало. Новые буквы мелькали на сенсоре. Пулония высветил второе: «Снежок». — Снежок? — позвала Сандроне, чуть громче. Голубь на мгновение поднял голову, посмотрел на неё пустыми глазами и снова уткнулся в перья. — Тоже нет, хотя думаю ему бы подошло... — вздохнула Сандроне. Пулония потер сенсор своей массивной рукой. Третье имя высветилось: «Клаус». — Клаус? — позвала она. Никакой реакции. — Это тоже мимо. Пулония постоял, сенсоры мигали словно он думал. Высветилось Четвёртое: «Лунь». Сандроне покачала головой, даже не пытаясь звать. — Он белый... И тем более Лунь — хищная птица. Тосно не он он. На сенсоре высветилось новое пятое имя: «Люцифер». — Люцифер...? — позвала Сандроне. Голубь наконец поднял голову. Посмотрел на Пулонию. Его янтарные глаза блеснули — может быть, от света, может быть, от интереса. Потом он снова уткнулся в перья. — Почти получилось, — сказала Сандроне. — Но нет. Может и к лучшему... Люцифер не самое приятное имя... Пулония замер. Его сенсор перестал мигать. Сандроне уже хотела сказать, что они могут продолжить позже — завтра, или когда у неё будет больше времени, или когда она перестанет чувствовать себя такой дурацкой, разговаривая с роботом и голубем. Спустя мгновенние, на экране высветилось шестое имя: «Сириус». Сандроне замерла. —Ты серьёзно? — раздражённо вздохнула. Голубь поднял голову. Посмотрел на Пулонию. Потом на Сандроне. Его глаза — янтарные, глубокие, почти человеческие — смотрели прямо на неё. Словно он понимал что написано на сенсоре Пулонии — Сириус? — переспросила она. Голубь курлыкнул. Громко. Отчётливо. Как будто отвечал. Пулония снова кивнул. Его сенсор мигнул один раз — утвердительно. Сандроне смотрела на голубя. На его белые перья, которые светились в последних лучах заката. На его янтарные глаза, большой черный зрачок почти закрывал его радужку. Глаза которые напоминали ей о другом — о той, кто любил смотреть на звёзды, о той, кто просил рассказывать о Сириусе снова и снова. — Ты серьёзно? — спросила она тихо. Но уже у голубя. Голубь склонил голову. Словно стараясь заглянуть прям в её душу. Душу робота, который чувствовал больше, чем многие люди. И вдруг воспоминания нахлынули. Яркие. Живые. Невыносимые.

***

Коломбина лежала на её кровати, укрывшись пледом, и не могла заснуть. Она ворочалась, вздыхала, а потом тихо позвала: — Сандроне... — Что? — ответила она, не оборачиваясь от чертежей. — Расскажи мне о звёздах. — Сейчас? — Пожалуйста. Я не могу уснуть. Сандроне вздохнула, отложила перо, подошла к кровати и села рядом. Коломбина сразу придвинулась ближе, положила голову ей на колени. Сандроне не обратила внимания, зная что Коломбина снова выиграет спор. И все равно ляжет, даже не смотря на запрет. — О чём рассказать? — спросила Сандроне. — О Сириусе, — сразу ответила Коломбина. — Ты знаешь. — Ты всегда просишь о Сириусе. — Потому что это моя любимая звезда. Сандроне провела рукой по её волосам, перебирая малиновые пряди, почти не касаясь. Неосознанно. Ненавязчиво. — Сириус — это двойная звезда. Самая яркая на ночном небе. У неё есть спутник, который вращается вокруг неё. Они связаны. Не могут друг без друга. — Помнишь я рассказывала про двух белоснежных голубей? — прошептала Коломбина. — Это прям про них... Они всегда везде вместе... Напоминают нас. Сандроне не ответила. Но продолжила гладить её волосы. — Расскажи ещё, — протяжно на выдохе сказала Коломбина. — Древние египтяне считали её самой важной звездой. По ней определяли время разлива Нила. Мореплаватели ориентировались на неё, когда теряли путь. Она всегда была там. Светила. Даже когда казалось, что вокруг одна тьма. — Как ты, — сказала Коломбина. Сандроне снова не ответила. — Расскажи ещё что-то, что ты не рассказывала, — попросила Коломбина. — Но ты уже знаешь всё. — Но я люблю, когда ты рассказываешь мне о звёздах. Это помогает мне заснуть. Сандроне вздохнула и продолжила. Она рассказывала о Сириусе, пока Коломбина не заснула, а потом долго смотрела на её лицо — спокойное, красивое, с закрытыми глазами. И думала о том, что, может быть, она тоже ориентир. Может быть, она тоже светит для кого-то. Она никогда не говорила этого вслух. Но Коломбина знала. Она всегда знала.

***

Воспоминания растворились, оставив после себя только горькое послевкусие. Сандроне моргнула. Посмотрела на голубя. На его белые перья. На его янтарные глаза, они блестали в последних лучах заката. — Сириус, — сказала она снова, уже тише. — Хорошо... Будешь Сириусом. Голубь склонил голову. Его шея вибрировала от курлыкания. Сандроне протянула руку, насыпав на ладонь еще пшена. Голубь прыгнул на другу часть её руки, и продолжил клевать, тихо курлыча. — Ты глупый, — сказала она. — Тебя должны были убить хищники. Или ты должен был замёрзнуть. Или просто не прилетать сюда. Голубь курлыкнул. — Но ты прилетел, — прошептала Сандроне. Пшено кончилось. Сандроне погладила его по щеке — легонько, едва касаясь. — Лети, — сказала она. Голубь взмахнул крыльями и поднялся в воздух. Сделал круг над зданием — один, второй, третий — и полетел в сторону моря, туда, где горизонт уже сливался с темнотой. Сандроне смотрела ему вслед, пока он не превратился в маленькую белую точку, а потом и вовсе не исчез. Она знала — он вернётся. В отличие от некоторых. Она закрыла окно. Повернулась к Пулонии. — Ты думаешь, я сошла с ума? — спросила она. Пулония не ответил. Но его сенсор мигнул. Один раз. — Я тоже так думаю, — сказала Сандроне.

***

Ночью она не спала. Опять. Лежала на кровати, смотрела в потолок, и перед глазами стоял голубь. Белоснежный. С янтарными глазами. Он смотрел на неё, и ей казалось, что она видит не птицу — а её. Коломбину. Она села, обхватила колени руками. — Ты думаешь, я не знаю? — сказала она в пустоту. — Я знаю. Знаю, что ты не вернёшься. Я знаю, что ты ушла. Я знаю, что всё это — только в моей голове. Знаю, что ты променяла меня. Она замолчала. — Но я всё равно говорю с голубем. Я всё равно даю ему имя. Я всё равно жду. Пулония стоял у стены. Сенсор мигнул. Один раз. — Ты меня слышишь? — спросила Сандроне. Мигнул снова. — Ты единственный, кто остался, — сказала она. — Ты и игрушечный кот. И голубь, который вернётся. Она легла обратно. Закрыла глаза. Перед сном она вспомнила ту ночь. Коломбина лежала рядом, не могла уснуть. Спросила: «Расскажи мне о Сириусе». И Сандроне рассказывала. О том, что это двойная звезда. О том, что у неё есть спутник, который вращается вокруг неё. О том, что они связаны. Что они не могут друг без друга. «Напоминают нас», — сказала Коломбина. Сандроне тогда не ответила. Не сказала, что тоже так думает. Вспоминая тот вечер, когда пролетела звезда, наверное, надо было загадать желание — чтобы она осталась. Теперь она загадывала его каждый раз, когда видела падающие звёзды. Но чудес не случалось.

***

Утром она проснулась от того, что кто-то стучал в окно. Сандроне открыла глаза. Подошла к окну. На подоконнике сидел Сириус. Походу её новый друг в этом сумасшествии. Он смотрел на неё и курлыкал. — Ты вернулся, — сказала Сандроне. Она открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Голубь прыгнул на её руку. — Ты реально глупый, — сказала она. — Ты не должен был возвращаться... Голубь курлыкнул. — Но...Ты вернулся, — прошептала Сандроне. Она погладила его. Взяла вчерашнее пшено, насыпала на ладонь. Смотрела, как он клюёт. — Я буду называть тебя Сириус, — сказала она. — Потому что ты — единственный, кто возвращается. И поэтому достоен имени. Голубь поднял голову. Посмотрел на неё. — И потому что она любила это созвездие, — добавила Сандроне тихо. — Потому что она просила меня рассказывать о нём снова и снова. Потому что это была её любимая звезда. Она смотрела на голубя, и впервые за долгое время ей показалось, что она не одна. Пулония стоял у стены. Сенсор мигнул. Один раз. Сандроне не обернулась. Она смотрела на Сириуса и улыбалась. Впервые за долгое время.