Белый опиум любви.

В Нод-Крае дождь был редкостью. Настолько редкой, что дети, завидев первые капли, выбегали из домов и ловили их ртами, смеясь и толкаясь. Старики выходили на крыльцо, подставляли морщинистые ладони и шептали благодарственные молитвы луне. Женщины спешили убрать высушенное бельё, но без паники — скорее с радостью, с облегчением, с тихой, древней благодарностью. Коломбина стояла у входа в пещеру и смотрела, как вода падает с неба. Впервые за четыре года. Тёплые, крупные капли стучали по камням, по листьям, по земле, которая, казалось, вздыхала от долгожданной влаги. Запах был незнакомым — свежим, острым, с нотками соли и чего-то цветочного. Она вдохнула полной грудью, и этот запах напомнил ей о чём-то далёком, почти забытом. О Снежной? Нет. О чём-то другом. О времени, когда она была маленькой, когда дождь лил так же редко, и она сидела на камне, смотрела на воду и мечтала о том, что однажды уйдёт. Она не помнила, о чём именно мечтала. Но помнила, что верила — это сбудется. Она стояла неподвижно, позволяя дождю промочить её платье насквозь. Волосы прилипли к лицу, капли стекали по щекам, по шее, по рукам. Она не пряталась. Не искала укрытия. Ей хотелось чувствовать этот дождь. Хотелось помнить, что она ещё жива. Что она ещё здесь. Что её тело ещё помнит, как чувствовать. Ветер усиливался. Он приносил с собой запахи — мокрой земли, цветов, которые раскрывались под дождём, и чего-то ещё. Чего-то далёкого, почти неуловимого. Коломбина закрыла глаза и прислушалась к себе. Внутри было тихо. Не та пустота, которая была в первые годы после побега, а другая — спокойная, принимающая. Она научилась жить с этой тишиной. Научилась не бояться её. А потом засветилось море. Планктон, который днём был невидим, вспыхнул под ударами капель. Миллионы голубых искр взлетали в воздух, кружились в вихре дождя и ветра, и вода у берега превратилась в живое, дышащее полотно из света. Коломбина смотрела на это и не могла отвести взгляд. Ей казалось, что она видит звёзды, упавшие в воду. Что где-то там, на дне, спят древние боги, и дождь разбудил их. Она вспомнила тот вечер на краю обрыва. Фейерверки, которые рассыпались над головой, как эти искры. И её губы. Тёплые, настойчивые, пахнущие ванилью и машинным маслом. Она вспомнила, как Сандроне смотрела на неё — с таким отчаянием, с такой любовью, что у Коломбины перехватило дыхание тогда. И перехватывает даже сейчас. Даже спустя четыре года. — Сандроне, — прошептала она в пустоту. Ветер не ответил. Только донёс запах металла с того берега. Горький, резкий, чужой. Но в этом запахе было что-то знакомое. Что-то, что заставляло сердце биться быстрее. Что-то, что напоминало ей о мастерской, о чертежах, о тихих вечерах, когда они сидели рядом и молчали, и это молчание было громче любых слов. Она стояла так долго, что перестала чувствовать холод. Дождь бил по лицу, по плечам, по рукам, но она не уходила. Ей казалось, что если она останется здесь, под этим дождём, среди этого света, то сможет почувствовать её ближе. Сможет представить, что та стоит на том берегу и смотрит на те же искры. Что они смотрят на одно и то же небо, на одну и ту же воду, на один и тот же свет. «Мы обе здесь, — подумала она. — Разделённые водой. Но здесь». Мысль была одновременно утешением и мукой. Утешением — потому что она не одна. Потому что та, о ком она думает, существует. Дышит. Ходит по земле. Мукой — потому что они не вместе. Потому что между ними — море, годы, молчание. Потому что она не знает, хочет ли Сандроне её видеть. Потому что она не знает, простила ли она её. Потому что она не знает, что скажет, если они встретятся. «А если она не захочет меня видеть? — спросила она себя. — Если она ненавидит меня за то, что я ушла? Если она забыла?» Она не знала ответов. И, наверное, не хотела знать. Потому что пока она не знала, оставалась надежда. А надежда — это всё, что у неё было. А потом она услышала — слабый, жалобный звук. Сначала она подумала, что ей показалось. Что это ветер. Что это шум дождя. Но звук повторился — тихий, дрожащий, похожий на писк. Она прислушалась. Звук шёл откуда-то снизу, из темноты у входа в пещеру. Она опустила взгляд. У входа в пещеру, на мокром камне, лежал маленький чёрный голубь. Он был почти незаметен в темноте — сливался с камнем, с тенями, с дождём. Если бы не этот звук, Коломбина прошла бы мимо. Не заметила бы. Не увидела. Просто прошла бы в пещеру, легла спать, и никогда не узнала, что кто-то нуждался в ней. Одно крыло было вывернуто неестественно, перья сбились, из-под них сочилась кровь — почти невидимая в свете планктона, но Коломбина почувствовала её запах. Металлический, острый, слишком знакомый. Голубь дрожал. Всё его маленькое тело сотрясалось от холода, от боли, от страха. Он был таким маленьким, таким беззащитным, таким потерянным. А когда поднял голову, Коломбина увидела его глаза. Они были жемчужного цвета — мягкого, переливающегося, как перламутр на внутренней стороне раковины. Радужка жила своей жизнью: то темнела, становясь почти серой, то вспыхивала серебром, отражая свет планктона. В этих глазах не было страха. Только усталость. И надежда. Такая же надежда, которая жила в сердце Коломбины все эти четыре года. Коломбина опустилась на колени. Протянула руку. — Тише, — сказала она. — Тише. Я не сделаю тебе больно. Голос был спокойным, ровным. Она не дрожала. Не плакала. Она просто делала то, что должна была сделать. Как тогда, в Снежной, когда она подбирала бездомных животных и лечила их. Как тогда, когда она сидела у двери Сандроне и пела, чтобы та не чувствовала себя одинокой. Голубь не отшатнулся. Он смотрел на неё своими жемчужными глазами, и в них было что-то такое, от чего у Коломбины защемило сердце. Доверие. Такое беззащитное, такое полное, такое… знакомое. Она видела такой взгляд раньше. В серо-голубых глазах, которые смотрели на неё с притворным раздражением, но в которых было столько тепла, что она задыхалась. Она осторожно взяла его в ладони. Он был лёгким — почти невесомым. Его сердце билось где-то в горле, часто, испуганно. Коломбина прижала его к груди, чувствуя, как тепло её тела передаётся маленькому, дрожащему комочку. — Кто же тебя так? — спросила она. Голубь не ответил. Только прижался ближе. Коломбина посмотрела на его крыло. Кровь уже застыла, но рана была глубокой. Может быть, хищник. Может быть, удар о скалу. Может быть, просто случайность. Или шторм. Ветер, который подхватил маленькое тело и бросил о камни. Или кто-то, кто не хотел, чтобы она выжила. Коломбина не знала. И не хотела знать. «Ты заблудился, — подумала она. — Как и я когда-то». Она вспомнила, как впервые попала в Снежную. Чужой холодный город, чужие лица, чужие законы. И одну дверь, за которой было тепло. Она вспомнила, как стучала в эту дверь, как пела, чтобы её впустили. Как Сандроне открывала, злилась, ругалась, но никогда не прогоняла. — Пойдём, — сказала она. — Я знаю, кто поможет. Она поднялась. Дождь всё ещё лил, но уже не так сильно. Капли падали на её лицо, на плечи, на руки, на маленькое тельце голубя, которое она прижимала к груди. Она прикрыла его ладонью, стараясь защитить от воды. — Не бойся, — сказала она. — Я не дам тебе умереть. Она пошла в сторону деревни, туда, где жила Лаума. Шаги были быстрыми, уверенными. Она не оглядывалась. Не смотрела на море. Не думала о Сандроне. Только о маленькой чёрной птице в своих руках.

***

По дороге к домику Лаумы Коломбина шла быстро, стараясь не трясти голубя. Дождь стучал по листьям, по её плечам, по камням под ногами. Она почти не чувствовала холода — только маленькое тепло в ладонях. Голубь смотрел на неё. Его жемчужные глаза переливались в свете далёких молний, и Коломбина поймала себя на мысли, что никогда не видела таких глаз. Ни у птиц. Ни у людей. В них было что-то древнее, что-то, что не поддавалось описанию. Как будто эта маленькая птица видела больше, чем могла рассказать. «У тебя красивые глаза, — подумала она. — Как перламутр». Она не сказала это вслух. Не хотела нарушать тишину. Только улыбнулась — уголками губ, едва заметно. Голубь, казалось, понял. Он чуть склонил голову и тихо курлыкнул. Коломбина шла и думала. Думала о том, как назвать эту маленькую пташку. Имя должно быть особенным. Таким, которое будет что-то значить. Таким, которое напомнит о чём-то важном. Не просто кличка, а целая история. Как у неё самой. Куутар. Дева Луны. Субретка. Голубка. Столько имён, и ни одно не было настоящим. И вдруг — воспоминание. Оно пришло неожиданно, как удар, как волна, которая накрывает с головой.

***

Она сидела на полу в мастерской Сандроне, поджав ноги. Снаружи выла вьюга, снег бился в окна, но здесь, среди механизмов и чертежей, было тепло. Сандроне стояла у стола, разложив перед собой какие-то схемы, и говорила. Говорила без остановки, с горящими глазами, с таким увлечением, какого Коломбина не видела никогда. — Это Астрариум, — говорила Сандроне, водя пальцем по пожелтевшему чертежу. — Старинные астрономические часы. Их создал один из известных учёных Фонтейна. Джованни де Донди. Коломбина слушала, затаив дыхание. Она не понимала многих слов, но ей нравился голос Сандроне — ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Ей нравилось, как её глаза блестели, когда она говорила о механизмах. В такие моменты Сандроне казалась живой — не механизмом, не куклой, а человеком, который любит то, что делает. — Они не просто показывали время, — продолжала Сандроне. — Они моделировали Солнечную систему. Планеты двигались по небесной сфере, как настоящие. Это был планетарий, часы и календарь в одном механизме. Она замолчала, всматриваясь в чертёж. Её пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. — Я хочу однажды создать что-то подобное. Не для Царицы. Для себя. — А можно я посмотрю, когда ты создашь? — спросила Коломбина. Сандроне подняла взгляд. Посмотрела на неё долго — так долго, что Коломбина почувствовала, как краснеет. В этом взгляде было что-то, чего она не могла понять тогда. Что-то, что поняла только сейчас, спустя четыре года. Это было не просто согласие. Это было приглашение. В её мир. В её жизнь. В её сердце. — Можно, — сказала она наконец. И снова уткнулась в чертежи. Коломбина улыбнулась. Имя «Астрариум» запомнила навсегда. Она не знала, зачем ей это имя. Не знала, почему оно зацепилось в памяти, как заноза. Но оно осталось. И сейчас, спустя годы, оно всплыло.

***

Коломбина остановилась на мгновение, прижимая голубя к груди. Воспоминание было таким ярким, таким живым, что она почти чувствовала запах мастерской — металл, масло, чернила. Почти слышала голос Сандроне — ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой. «Астрариум, — подумала она. — Такие сложные часы. Она рассказывала о них часами. А я слушала. Мне нравилось, как она рассказывала. Как её глаза блестят». Она посмотрела на голубя. На его чёрные перья, на его жемчужные очи, которые смотрели на неё с доверием. — Я буду звать тебя Астрариумом, — сказала она. — В честь её любимого механизма... В честь неё. Голос был тихим, но твёрдым. Она не спрашивала разрешения. Она просто назвала. Как когда-то Сандроне назвала её «глупой», и это стало их языком любви. Который она понимала только сейчас. Голубь тихо курлыкнул. Коломбина не знала, был ли это ответ, или просто случайный звук. Но ей показалось, что птица поняла. Поняла, что это имя — не просто набор звуков. Это обещание. Это связь. Это нить, которая соединяет её с тем, кого она оставила. «Астрариум, — повторила она про себя. — Длинное. Сложное. Красивое. Как те часы. Как её голос, когда она рассказывала о них». Она пошла дальше. Дождь стихал, но капли всё ещё падали на её лицо. Она смотрела на маленький черненький комочек в своих ладонях и думала о том, что Сандроне понравилось бы это имя. Она бы скривилась, сделала вид, что ей всё равно, но в глазах загорелся бы тот самый огонь — живой, тёплый, настоящий. Тот огонь, который Коломбина видела только несколько раз. Тот огонь, который она запомнила навсегда.

***

Лаума жила на окраине деревни, в маленьком домике с зелёной крышей, который был скрыт от чужих глаз старыми ивами. Никто не приходил сюда без приглашения. Никто не знал, что здесь живёт Голос Лунного Гимна. Даже дети, которые бегали по всей деревне, обходили это место стороной. Говорили, что здесь водятся призраки. Говорили, что здесь живёт ведьма. Коломбина знала правду. Здесь жила женщина, которая когда-то спасла ей жизнь. Коломбина вошла без стука. Лаума сидела у окна, перебирая сухие травы. Услышав шаги, она вздрогнула и резко обернулась. Её лицо, обычно спокойное, выражало удивление и тревогу. — Куутар?! — в её голосе смешались удивление и тревога. — Что ты… как ты… — она замолчала, прислушиваясь. Снаружи доносились голоса — жители деревни праздновали дождь. Дети смеялись, женщины перекликались, кто-то затянул старинную песню. Праздник был в самом разгаре. Коломбина слышала их смех, их радость, и на мгновение ей стало… не больно. Не грустно. Просто спокойно. Она никогда не была частью этого. Никогда не бегала под дождём, не ловила капли ртом, не смеялась вместе с ними. И уже привыкла. Привыкла быть наблюдателем. Привыкла быть чужой. — Тебя могли заметить, — прошептала Лаума, вскакивая. — Все на улице. Если кто-то увидит, что ты здесь… Она метнулась к окну и резко задёрнула шторы. Тяжёлая ткань упала, скрыв их от внешнего мира. В комнате стало темно, только маленькая лампа на столе мерцала, отбрасывая тени на стены. Коломбина смотрела, как Лаума задёргивает шторы, и вспомнила, как когда-то сама пряталась. От Царицы. От Предвестников. От себя. От чувств, которые не могла контролировать. Лаума перевела дыхание. — Что у тебя? — спросила она, уже спокойнее. Коломбина разжала ладони. На них лежал Астрариум. Одно крыло было вывернуто неестественно, перья сбились, из-под них сочилась кровь — почти невидимая в свете лампы. Голубь дрожал. Всё его маленькое тело сотрясалось от боли и страха. — Я нашла его у пещеры, — сказала Коломбина. — Крыло походу сломано. Лаума подошла ближе, взяла голубя в свои руки — осторожно, умело. Пальцы её были тёплыми, спокойными. Она осмотрела крыло, пощупала кости, покачала головой. Её движения были точными, выверенными — как у хирурга, как у часовщика, который знает каждую деталь своего механизма. — Да. Перелом несильный. Заживёт. — Она внимательно посмотрела на птицу, прищурилась. — Это походу девочка. Коломбина замерла. — Девочка? — переспросила она. Почему-то это было важно. Почему-то это меняло всё. — Да. — Лаума улыбнулась. — Маленькая, чёрная, с жемчужными глазами. Красивая. Коломбина посмотрела на голубя. На её чёрные перья, на её жемчужные глаза, которые смотрели на неё с доверием. Почему-то она сразу почувствовала, что это девочка. Может быть, потому что сама была девочкой. Может быть, потому что между ними уже установилась какая-то связь. — Я назвала её Астрариумом, — сказала Коломбина. — В честь старинных часов... Но… Она замолчала, подумала. Астрариум — длинное, сложное имя. Для механизма. Для часов. Для чего-то большого, важного. А эта маленькая птица была другой. Живой. Тёплой. Нежной. Ей нужно было имя, которое будет таким же живым и тёплым. — Астра, — сказала она. — Тогда... Я буду называть её Астрой. Лаума кивнула. — Астра... Хорошее имя. Короткое. Легко звать. Она достала бинты, мази, маленькие деревянные шины. Всё это лежало в старой коробке, которую Лаума хранила под кроватью. Коломбина видела эту коробку раньше — в ней были инструменты для лечения птиц, зверей, даже людей. Лаума умела лечить. Она умела спасать. Коломбина села рядом, помогала держать голубя, пока Лаума расправляла повреждённое крыло. Астра вздрагивала, но не вырывалась. Только смотрела на Коломбину своими жемчужными глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего у той замирало сердце. — Сотрудник Нефер была на Острове Паха, — сказала Лаума, не отрываясь от дела. — Видела там... Седьмую предвестницу. Коломбина замерла. Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще. — Та самая. С русыми волосами. Две длинные пряди у лица. Которую ты рисовала. Коломбина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала. Знала с того самого дня, как Сандроне ступила на землю Нод-Края. Чувствовала. Как будто нить, которая соединяла их, снова натянулась, зазвенела. Как будто кто-то тронул струну, и она запела. — Я знаю, — сказала она. Лаума подняла взгляд. — Откуда? Коломбина посмотрела на Астру. На её чёрные перья, на её жемчужные глаза, которые смотрели на неё с доверием. Она вспомнила, как впервые увидела Сандроне. Холодную, неприступную, с серо-голубыми глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. И как эта пустота постепенно наполнялась. Её голосом. Её пением. Её присутствием. — Я чувствую, — сказала она. — С того самого дня, как она ступила на землю Нод-Края. Куувяки отзываются на её присутствие. Я чувствую, где она. Я чувствую, что она здесь. Я всегда чувствовала. Она говорила тихо, но в её голосе была такая уверенность, что Лаума не стала переспрашивать. Она помнила, как Куутар впервые появилась на берегу. Слабую, бледную, почти мёртвую. И как земля отозвалась на её присутствие — куувяки вспыхнули, запели, задышали. Лаума молчала. Потом кивнула. — Она ищет тебя? — спросила она. — Не знаю. — Коломбина покачала головой. — Может быть. А может быть, просто выполняет приказ. Она вспомнила глаза Сандроне в тот вечер на краю обрыва. В них не было приказа. В них было что-то другое. Что-то, что она не могла назвать тогда. Что-то, что поняла только сейчас. Они замолчали. Астра тихо курлыкнула. — Крыло заживёт, — сказала Лаума. — Через неделю сможет летать. Но если хочет остаться — пусть остаётся. Коломбина погладила Астру по голове. Перья были мягкими, почти шёлковыми. — Она останется, — сказала она. Она знала это. Так же, как знала, что Сандроне здесь. Как знала, что куувяки отзываются. Как знала, что когда-нибудь они встретятся.

***

Астра осталась. Чёрная, с жемчужными глазами, она быстро привыкла к пещере, к Коломбине, к тихому голосу, который рассказывал ей истории по ночам. Она ела с её ладони, спала у неё на коленях, иногда улетала — ненадолго, на час, на два. Коломбина не спрашивала, куда. Чувствовала, что та возвращается. Как и она сама. Как и Сандроне. Как и луна, которая уходила и возвращалась. Каждое утро Астра просыпалась первой. Она сидела на камне у входа и смотрела на море, пока Коломбина ещё спала. А когда та просыпалась, Астра подлетала к ней, садилась на плечо и тихо курлыкала. — Ты как будильник, — говорила Коломбина, улыбаясь. Астра курлыкала громче. — Знаешь, — говорила Коломбина, гладя Астру по голове, — она могла говорить о механизмах часами. Я не всё понимала. Но мне нравилось слушать. Её голос становился мягче, когда она говорила о том, что любит. Она замолкала, вспоминая те вечера. Сандроне сидела за столом, чертила схемы, а Коломбина лежала на кровати и слушала. Иногда засыпала. А просыпаясь, чувствовала на плечах тёплый плед. Сандроне накрывала её, когда думала, что та не видит. — Она называла меня глупой, — продолжала Коломбина. — Говорила, что я пою слишком громко. Что мешаю ей работать. А потом приносила чай, когда я чихала. И травы под подушку, когда я не спала. Астра курлыкала в ответ. — Я скучаю по ней, — сказала Коломбина. — Я скучаю по ней каждый день. Астра прижалась к её ладони. Иногда, когда Астра возвращалась после особенно долгой отлучки, Коломбина замечала, что её перья пахнут по-другому. Не пещерой. Не морем. Чем-то другим. Металлом и чернилами. Запах был слабым, едва уловимым, но Коломбина узнала бы его из тысячи. Это был запах мастерской Сандроне. Она прижимала голубя к лицу, вдохнула этот запах, и сердце её замирало. — Ты была там, — говорила она. — Ты была на Паха. Астра не отвечала. Только смотрела на неё своими жемчужными глазами. — Ты видела её? — спрашивала Коломбина. Голубь курлыкал. И Коломбине казалось, что это значит «да». Она не спрашивала больше. Не просила рассказать. Она просто обнимала Астру и думала о том, что где-то там, за водой, есть кто-то, кто тоже ждёт. Кто тоже смотрит на море. Кто тоже думает о ней. Однажды, когда Астра вернулась особенно поздно, Коломбина заметила, что в её перьях запуталась маленькая белая ниточка. Она осторожно вытащила её и поднесла к свету. Нитка была тонкой, почти невидимой. Но она пахла металлом. — Ты была у неё, — сказала Коломбина. — Ты была рядом с ней. Астра посмотрела на неё. И в её жемчужных глазах Коломбина увидела что-то, что заставило её сердце биться быстрее. Не то чтобы она поняла. Просто почувствовала. Как будто Астра говорила: «Да. Я была там. Я видела её. Она жива. Она ждёт». Коломбина улыбнулась. — Спасибо, — сказала она. Астра курлыкнула и прижалась к её щеке.

***

На закате, когда солнце опускалось за горизонт и вода светилась особенно ярко, Сириус сидел на подоконнике кабинета Сандроне. Он смотрел в сторону Хийси. Его янтарные глаза блестели в свете уходящего дня, и он казался живым, почти человеческим. Сандроне работала за столом, не замечая. Она перебирала чертежи, проверяла механизмы, отдавала приказы. Её голос был ровным, спокойным, но внутри было пусто. Пустота, которую не мог заполнить ни один механизм, ни один чертёж, ни один приказ. А потом Сириус взлетел. Сначала просто в воздух — круг, другой, третий. Потом — в сторону моря. Прямо к Хийси. Сандроне подняла голову, когда стало тихо. Посмотрела на пустой подоконник. — Сириус? — позвала она. Никого. Она подошла к окну. Посмотрела вдаль. Увидела маленькую белую точку, которая быстро удалялась к противоположному берегу. Она не стала звать. Не стала ждать. Просто смотрела, как белое пятно тает в вечернем свете. — Лети, — сказала она тихо. — Лети. Она не знала, почему говорит это. Не знала, зачем отпускает единственное, что у неё осталось. Но она чувствовала — так надо. На Хийси же, Астра сидела на камне у входа в пещеру и смотрела в сторону Паха. Она не двигалась. Не курлыкала. Только смотрела. Её жемчужные глаза блестели в свете заката, и она казалась частью этого света, частью этого моря, частью этого вечера. Коломбина вышла к ней. Присела рядом, погладила по голове. — Что ты там видишь? — спросила она. Астра не ответила. Взлетела. Она летела низко над водой, и планктон вспыхивал под ней, как след из звёзд. Её чёрные перья блестели, отражая голубой свет, и она казалась маленькой кометой, летящей в темноте. Сириус летел навстречу. Белый и чёрный. Они заметили друг друга издалека. Сначала — замерли. Повисли в воздухе, глядя друг на друга. Белый голубь чуть склонил голову, изучая незнакомку. Чёрная — Астра — расправила крылья, но не двинулась с места. Она ждала. Она была терпеливой. Как Коломбина. Как Сандроне. Сириус сделал первый круг. Медленный, осторожный. Он летел вокруг Астры, держа дистанцию, не приближаясь. Его крылья чуть дрожали — то ли от напряжения, то ли от ветра. Он был напуган. Или взволнован. Или просто не знал, что делать. Астра следила за ним, поворачивая голову, но не двигалась. Она смотрела на него своими жемчужными глазами, и в них не было страха. Только любопытство. Второй круг — ближе. Сириус сократил расстояние, но всё ещё не решался подлететь. Он кружил вокруг неё, изучая, пробуя на вкус её присутствие. Его белые перья почти касались её чёрных, но он всё ещё держал дистанцию. Третий круг — ещё ближе. Теперь они летели параллельно, разделённые несколькими метрами воды, которая светилась под ними голубыми искрами. Их движения стали синхронными — будто они танцевали. Медленный, плавный танец над светящимся морем. Белый и чёрный, они двигались в унисон, как будто репетировали этот танец всю жизнь. Сириус приблизился первым. Осторожно, почти робко, он коснулся клювом её крыла. Астра вздрогнула, но не отпрянула. Она повернула голову, посмотрела на него своими жемчужными глазами. В её взгляде не было страха. Только принятие. А потом они закружились. Вместе. Синхронно. Белый и чёрный, они описывали круги над водой, то поднимаясь выше, то почти касаясь поверхности, и планктон вспыхивал под ними, как маленькие солнца. Они кружили, касались клювами, взлетали и снова падали к воде. Это было похоже на вальс. На танец, который они репетировали всю жизнь, но встретились только сейчас. Каждое движение было плавным, каждое прикосновение — нежным. Они не спешили. Они наслаждались моментом. Сириус кружил вокруг Астры, а она — вокруг него. Их крылья почти касались друг друга, но не мешали. Они были как две половины одного целого, которые наконец нашли друг друга. Время остановилось. Не было ничего — только они, море и свет. Ни Сандроне, ни Коломбина не видели этого. Сандроне стояла у окна, смотрела на пустой подоконник и ждала. Она не знала, вернётся ли Сириус. Не знала, увидит ли его когда-нибудь ещё. Но она надеялась. Как всегда. Коломбина сидела у входа в пещеру, смотрела на воду и гладила Астру, которой не было рядом. Она не знала, где её птица. Не знала, вернётся ли она. Но она чувствовала — что-то изменилось. Они не знали. Но их голуби — знали. Сириус и Астра кружили над светящимся морем, пока солнце не село окончательно. Они не вернулись на свои берега. Не улетели в разные стороны. Они остались вместе — там, над водой, где не было границ, где не было Паха и Хийси, где не было Фатуи и Детей Морозной Луны. Только они. Белый и чёрный. Две птицы. Один танец.