Белый опиум любви.

Сандроне заметила это не сразу. Сначала ей казалось, что Сириус просто задерживается. Он всегда возвращался, когда она заваривала вечерний чай — ровно в семь. Она слышала стук клюва в стекло, открывала окно, и голубь влетал в комнату, отряхивал перья и смотрел на неё своими прелестными глазами, что отливали янтарным цветом, будто спрашивая: «Ну что, скучала?» — Чего уставился? — ворчала она, но в голосе не было злости. — Иди сюда, раз прилетел. Она насыпала ему зёрен в маленькую керамическую миску, которую поставила на подоконник специально для него, и он клевал, тихо постукивая клювом. А она пила чай, и в комнате было тепло и уютно. Пулония стоял у стены, его механические глаза тускло светились в полумраке, и даже он, казалось, наслаждался этой тишиной. Но в последнее время Сириус стал пропадать. Сначала на час. Потом на два. Потом на полдня. Сандроне сидела за столом, перебирала чертежи, но взгляд то и дело уходил в окно. Часы показывали семь, потом восемь, потом девять. Чай остывал. Она выливала его в раковину и заваривала новый, хотя пить уже не хотелось. Просто нужно было чем-то занять руки. Она замечала мелкие детали, которые раньше не имели значения. Что Сириус возвращается не просто позже, а какой-то другой — перья чуть взъерошены, будто он летел сквозь ветки. Что пахнет от него не морем, не ветром, а чем-то сладковатым, чужим. Что он клюёт зёрна не с тем аппетитом, что раньше — торопливо, будто его что-то ждёт. И что смотрит он не на неё, а в окно — туда, где темнеет море. Однажды, когда он снова задержался, Сандроне не выдержала. — Пулония, — позвала она. Сенсор механического слуги мигнул. — Сколько дней подряд он так улетает? Пулония замер. Его механический мозг перебирал данные. Сенсор мигнул — раз, два, три, четыре, пять. — Пять дней, — сказала Сандроне. — Пять дней он где-то шляется, возвращается мокрый, смотрит на меня этими своими глазами и делает вид, что ничего не происходит. Она встала, прошлась по комнате. Её шаги гулко отдавались от гладкого пола. Пулония следил за ней механическим взглядом. — И что он там нашёл? Что там такое интересное? Корм? Другие голуби? Гнездо? Она остановилась у окна. — Но тогда почему он возвращается? Зачем ему я? Она повернулась к Пулонии. — Ты думаешь, он вернётся сегодня? Сенсор мигнул. Один раз. Сандроне не знала, был ли это ответ «да» или просто работа механизма. Но она кивнула, будто услышала то, что хотела. — Ладно. Подождём.

***

Сириус вернулся, когда уже стемнело. Сандроне сидела за столом, когда услышала знакомый стук в стекло. Не повернулась. Не открыла. Пусть постучит. Пусть попросится. Пусть поймёт, что она не будет бегать к нему каждый раз, как какая-то… Голубь постучал ещё раз. Громче. Потом ещё. Потом начал скрестись когтями — царапающий звук, от которого у Сандроне заныла голова. — Заходи, — сказала она, не поворачиваясь. Она открыла окно. Сириус влетел в комнату, сел на стол. Его перья были мокрыми — будто он летел низко над водой. Или попал под дождь. Или… Сандроне не знала. Она протянула руку, погладила его. Пальцы скользили по мокрым перьям, холодным и гладким. — Ты весь мокрый, — сказала она. — Глупая птица. Ну куда ты летаешь? Что ты там нашёл? Клад? Сокровище? Другую птицу? Сириус курлыкнул. — Не курлыкай. Я серьёзно. Она насыпала ему зёрен. Он клевал, но так же быстро — торопливо, будто его и в правду что-то ждало. Сандроне слышала этот звук — тихое «клюв-клюв-клюв» — и чувствовала, как внутри что-то сжимается. — Ты даже не ешь нормально, — сказала она тише. — Ты клюёшь пару зёрен и снова смотришь в окно. Ты не остаёшься. Ты не сидишь со мной. Ты просто… Появляешься и исчезаешь. Она замолчала. Сириус поднял голову, посмотрел на неё. Его янтарные глаза блестели в свете лампы. — Что? — спросила Сандроне. — Что ты хочешь сказать? Голубь молчал. — Ты нашёл кого-то? — спросила она тихо. Сириус склонил голову. Сандроне показалось, что он кивнул. — И кто она? Голубь не ответил. Только смотрел на неё. Сандроне отвернулась. — Ладно, — сказала она. — Не хочешь — не говори. — Продолжила, словно он умел разговаривать. Она погладила его ещё раз, провела пальцем по мягкой головке. Сириус прикрыл глаза, и на мгновение ей показалось, что он расслабился. Что он здесь, с ней. Что никуда не улетит. Но она знала — это ненадолго. — Ты снова улетишь, да? — спросила она. Сириус открыл глаза. Посмотрел на неё. И она поняла — да. Улетит. — Конечно, улетишь, — сказала Сандроне. — Тебе же наплевать. Она не обернулась, когда услышала шорох крыльев. Сириус вылетел в окно, и Сандроне осталась одна. Марионетка стояла у стола, сжимая в руке карандаш, и смотрела на чертёж, который не видела. Линии расплывались перед глазами. Она моргнула — раз, другой — но чёткость не вернулась. — Пулония, — сказала она. — Выключи свет. Пулония подошёл к выключателю. Комната погрузилась в темноту. Только луна светила в окно, отбрасывая серебристые блики на пол. Сандроне снова оказалась у окна, смотрела на море, и в темноте никто и не видел, как она сжимает кулаки. Марионетка думала о том, что Сириус летает туда, куда она боится себе признаться. К ней. К той, кто когда то был ближе всего. Она надеялась, что это просто мысли. — Глупая птица, — прошептала она. — Глупая, глупая, глупая. Но она знала — дело не в птице.

***

На Хийси Коломбина тоже начала замечать, что Астра стала улетать чаще. Раньше она возвращался через час-два. Иногда задерживалась, но всегда к вечеру сидела на камне у входа в пещеру, прижималась к Коломбине и тихо курлыкала. Коломбина гладила её, перебирала перья и рассказывала что-то — о звёздах, о море, о том, как сегодня светился планктон. Астра слушала, склонив голову, и иногда отвечала — тихим, уютным курлыканьем. Теперь Астры не было по полдня. Коломбина сидела у входа, смотрела на море и ждала. Вода была спокойной, почти чёрной, и только изредка планктон вспыхивал голубыми искрами, напоминая о том, что жизнь продолжается. Коломбина считала эти искры, чтобы не думать о плохом. Одна, две, три… десять… двадцать… Она сбивалась, начинала заново. — Ты опять улетала куда-то далеко? — спросила она, когда Астра вернулась. Голубь села на камень, отряхнула перья. Коломбина протянула руку, чтобы погладить её, и вдруг заметила что-то блестящее в углу, где Астра обычно спала — в небольшом углублении, выстланном сухим мхом и пухом, которое Коломбина сделала для неё несколько недель назад. Шестерёнка. Маленькая, металлическая, с зубчиками, которые поблёскивали в свете луны. Коломбина подняла её, потрогала подушечками пальцев другой руки. Шестерёнка была тёплой — будто её только что держали в руках. Она пахла металлом и чем-то ещё — маслом, чернилами, мастерской. Этот запах. Он так поход на тот, что был в её мастерской. — Откуда это? — спросила она. Астра склонила голову. Посмотрела на Коломбину, потом на шестерёнку, потом снова на Коломбину. — Ты принесла это? — спросила Коломбина. — Откуда? Астра курлыкнула. Спрыгнула с камня, подошла к Коломбине, клюнула шестерёнку, будто показывая: «Это тебе». Коломбина сжала шестерёнку в кулаке. Металл впился в ладонь, но она не разжала пальцы. — Ты была там, — сказала она. — Ты была на Паха. Астра не ответила. Только прижалась к её ноге. Через несколько дней в углу Астры появилась ещё одна шестерёнка. Потом маленький винтик. Потом кусочек проволоки, скрученный в спираль. Потом ещё одна шестерёнка, поменьше. Потом маленькая металлическая пластинка с непонятными знаками — может быть, цифрами, может быть, буквами, стёртыми временем. Коломбина собирала их, складывала в маленькую коробочку, которую нашла в пещере — старую, деревянную, с выцветшей резьбой. Она перебирала эти маленькие металлические предметы, вертела их в пальцах, подносила к свету. Они пахли железом, маслом и чем-то ещё — тем, что она не могла описать, но что узнавала каждый раз. Запах мастерской. Запах чертежей. Запах Сандроне. Астра сидела рядом и смотрела, как Коломбина перебирает её сокровища. Иногда голубь подходила ближе, тыкалась клювом в её пальцы, будто спрашивая: «Нравится?» — Да, — отвечала Коломбина. — Нравится. Она не знала, зачем Астра приносила эти вещи. Может быть, они блестели. Может быть, пахли знакомо. Может быть, она просто хотела поделиться с ней тем, что нашла. Как дети, которые приносят родителям камешки и цветы. Просто так. Потому что любят. Или она хотела, чтобы Коломбина пошла туда. Коломбина не знала. Но чувствовала — что-то меняется. Однажды, когда Астра вернулась особенно поздно, Коломбина заметила, что в её перьях запуталась маленькая белая нитка. Она осторожно вытащила её, поднесла к глазам. Нитка была тонкой, почти невидимой, но она блестела в свете лампы. Коломбина поднесла её к носу. Запах был слабым, едва уловимым, но она узнала бы его из тысячи. Металл и чернила. Запах Сандроне. — Где... Где ты это нашла? — сказала Коломбина. Астра склонила голову. — Ты видела её? — Достав совместное фото, она указала на лицо Марионетки. Голубь молчал. Но Коломбине показалось, что в её жемчужных глазах мелькнуло что-то — понимание, может быть. Или сожаление. Или надежда. — И... Какая она? — спросила Коломбина. — Изменилась? Астра прижалась к её ладони. Коломбина погладила её, чувствуя, как маленькое тельце поднимается и опускается в такт дыханию. — Наверное это значит что она не изменилась, — сказала Коломбина. — Она всегда будет той же. Уставшей... Красивой... Моей. Даже несмотря на закрытые веки, было чувство что она смотрит на голубя. Она пфосмотрела на Астру. — Ты хочешь, чтобы я пошла туда где она? — спросила она. Астра не ответила. Но Коломбина знала.

***

Утро началось с того, что Сириус снова улетел. Сандроне проснулась — подоконник был пуст. Она села на кровати, посмотрела на пустое место, и внутри что-то кольнуло. Не боль. Не страх. Раздражение. Глухое, тягучее раздражение, которое копилось уже несколько дней. — Опять, — сказала она. Она встала, накинула халат, подошла к окну. Море было спокойным, небо — чистым. Никаких признаков голубя. Только белые барашки волн да крики чаек где-то вдалеке. Сандроне посмотрела на часы. Половина девятого. Сириус улетел на рассвете — она слышала шорох крыльев, но не встала. Не хотела смотреть, как он улетает. — Пулония, — позвала она. Сенсор Пулонии мигнул. Механический слуга стоял у стены, его корпус слегка поблёскивал в лучах утреннего солнца. — Сколько дней подряд он улетает? Пулония замер. Его механический мозг перебирал данные. Сенсор мигнул — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. — Уже семь дней, — сказала Сандроне. — Семь дней подряд он где-то шляется, возвращается весь мокрый, смотрит на меня этими своими глазами и делает вид, что ничего не происходит. Она прошлась по комнате. Её босые ступни ступали по холодному каменному полу, и она чувствовала этот холод — он поднимался от ступней, по ногам, по позвоночнику. Словно, день повторяется за днём. Не так ли? — И что он там нашёл? Что там такое интересное? Корм? Другие голуби? Гнездо? Может, он завёл себе пару и теперь летает к ней каждый день? Она остановилась у окна. — Но тогда почему он возвращается? Зачем ему я? Еда? Тепло? Кров над головой? Она повернулась к Пулонии. — Ты думаешь, он вернётся сегодня? Сенсор мигнул. Один раз. Сандроне не знала, был ли это ответ. — Я ему всё выскажу, — сказала она. — Когда вернётся. Всё, что накопилось. И вот, сириус вернулся к вечеру. Сандроне сидела за столом, когда услышала знакомый стук в стекло. Не повернулась. Не открыла. Ждала. Нарочно. Пусть посидит. Пусть подождёт. Пусть поймёт, что она не будет бегать к нему каждый раз, как какая-то… Голубь постучал ещё раз. Громче. Потом ещё. Потом начал скрестись когтями — царапающий звук, от которого у Сандроне заныли зубы. Она сжала челюсти, но не обернулась. — Заходи, — сказала она, не поворачиваясь. Она открыла окно. Сириус влетел в комнату, сел на стол перед ней. Посмотрел на неё. Его янтарные глаза блестели в свете лампы, и в них было что-то такое, от чего Сандроне захотелось отвернуться. Но она не отвернулась. Она смотрела на него в упор. Сандроне медленно повернулась. Скрестила руки на груди. Её халат был распахнут, волосы растрёпаны — она не причесывалась сегодня. Не было сил. — Ты, — сказала она. Сириус склонил голову. — Ты где был? — спросила она. Голубь курлыкнул. — Не курлыкай мне тут. Я спрашиваю — где ты был? Отвечай. Сириус молчал. Смотрел на неё. Сандроне встала, подошла к нему. — Ты знаешь, сколько раз я сегодня подходила к окну? — спросила она. — Двенадцать. Я считала. Двенадцать раз я вставала из-за стола, подходила к окну, смотрела на море и не видела тебя. Она наклонилась к нему. — Двенадцать раз, Сириус. Я не работала. Я не ела. Я просто смотрела в окно и ждала, когда ты появишься. А ты… где ты был? Она выпрямилась. — А ты прилетаешь под вечер, мокрый, грязный, с какими-то перьями в клюве. Ты даже не ешь нормально! Ты клюёшь пару зёрен и снова смотришь в окно. Ты не остаёшься. Ты не сидишь со мной. Ты просто… появляешься и исчезаешь. Как призрак. Она указала на миску с зерном. — Я насыпала тебе свежего утром. Ты даже не притронулся. Зёрна лежат нетронутые. Ты их даже не нюхал. Сириус тихо курлыкнул. Этот звук был тише обычного, будто он извинялся. — Не надо, — сказала Сандроне. — Не надо на меня так смотреть. Я не растрогаюсь. Она отвернулась, прошлась по комнате. Пулония стоял у стены, его сенсор мигал. Сандроне чувствовала на себе его механический взгляд, но не обращала внимания. Она смотрела на пол, на трещины в каменных плитах, которые знала наизусть. — Ты ведёшь себя как… — она не закончила. «Как она», — подумала она. «Как та, кто ушёл. Как та, кто не сказала ни слова. Как та, кто оставила меня». Но она не сказала этого вслух. Она не произносила её имя. Никогда. Даже когда оставалась одна. Даже когда смотрела на фотографии в ящике стола. Даже когда не могла спать по ночам. — Ты ведёшь себя безответственно, — сказала она вместо этого. — Ты — теперь домашний голубь. Ты должен сидеть дома. А не шляться неизвестно где. Сириус склонил голову набок. Смотрел на неё с таким видом, будто говорил: «Ты сама-то в это веришь?» — Не смотри на меня так, — сказала Сандроне. Она подошла к нему, протянула руку. Сириус не отпрыгнул. Она погладила его по голове — коротко, почти сердито. Перья были мягкими, гладкими, и она почувствовала, как под ними бьётся маленькое сердце. Часто, испуганно. Будто он знал, что делает что-то не так. — В следующий раз, когда улетишь, — сказала она, — я закрою окно. Насовсем. Понял? Сириус курлыкнул. — Ничего ты не понял, — сказала Сандроне. Она насыпала ему зёрен, отвернулась к столу. Сириус клевал, но быстро — торопливо, будто его что-то ждало. Сандроне слышала этот звук — тихое «клюв-клюв-клюв» — и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она сжала карандаш в руке так, что побелели костяшки. — Ты снова улетишь, да? — спросила она, не оборачиваясь. Сириус замолчал. Потом снова заклевал. — Конечно, улетишь, — сказала Сандроне. — Тебе же наплевать. Она не обернулась, даже когда услышала шорох крыльев. Сириус вылетел в окно, и Сандроне осталась одна. В комнате стало тихо — так тихо, что она слышала своё дыхание. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то прошёл по коридору. Сандроне не обратила внимания. Она стояла у стола, сжимая в руке карандаш, и смотрела на чертёж, который не видела. Линии расплывались перед глазами. Она моргнула — раз, другой — но чёткость не вернулась. — Глупая птица, — сказала она. — Глупая, глупая, глупая. Она бросила карандаш на стол. Тот покатился, упал на пол. Сандроне не подняла. — Пулония, — сказала она. — Выключи свет. Пулония подошёл к выключателю. Комната погрузилась в темноту. Только луна светила в окно, отбрасывая серебристые блики на пол. Сандроне стояла у окна, смотрела на море, и в темноте никто не видел, как она сжимает кулаки.

***

Через несколько дней, Сандроне решила отдохнуть. Она устала от чертежей, от отчётов, от серых стен кабинета. Устала от тишины, которая стала слишком громкой. Устала от мыслей, которые кружились в голове, как Сириус над морем. Она не спала уже третью ночь. Глаза слипались, но стоило лечь в кровать — сон пропадал. Она лежала, смотрела в потолок и слушала, как тикают часы. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Словно кто-то отсчитывал время до чего-то, чего она боялась. — Пулония, я ухожу, — сказала она. Сенсор Пулонии мигнул. — Просто прогуляюсь, — ответила она на всякий случай. — Ничего не случится. Я скоро вернусь. Она вышла из здания. Свежий воздух ударил в лицо, и она глубоко вдохнула. Пахло морем, водорослями, чем-то солёным и живым. Она закрыла глаза на секунду, позволяя ветру обдувать лицо. Потом открыла и пошла. Она не знала, куда идти. Просто пошла — к лесу, к тропинке, которая вилась между камнями. Ноги сами несли её вперёд. Она шла и смотрела по сторонам — на камни, поросшие мхом, на коряги, похожие на сказочных зверей, на маленькие цветы, которые росли прямо из расщелин. Лес встретил её тишиной. Птицы не пели. Ветер не шумел. Только хруст веток под ногами да её собственное дыхание. Сандроне шла медленно, не спеша. Ей хотелось, чтобы этот путь никогда не кончался. — Хорошо, — сказала она себе. — Тишина. То, что нужно. Она шла, смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о корни. Иногда останавливалась, поднимала голову, смотрела на небо сквозь кроны деревьев. Солнце пробивалось сквозь листья, оставляя на земле золотистые пятна. Они двигались, когда ветер шевелил ветки, и Сандроне казалось, что лес дышит. — Я могла бы остаться здесь, — сказала она. — Никто бы не нашёл. Никто бы не позвал. Я бы просто… исчезла. Она усмехнулась. — Глупости. Она пошла дальше. Спустя какое-то время, Сандроне вышла на поляну, и тогда, она уже услышала знакомый шорох крыльев. Она подняла голову. На ветке, прямо перед ней, сидел Сириус. Его янтарные глаза смотрели на неё пристально, почти требовательно. Белые перья блестели на солнце, и он казался почти светящимся на фоне тёмной листвы. — Ты? — сказала Сандроне. — Опять? Сириус склонил голову. — Ты за мной следишь? — спросила она. — Выслеживаешь? Сириус курлыкнул. — Чего тебе? — спросила она. — Опять улетел, опять где-то шлялся, опять… Сириус взлетел. Пролетел немного вперёд. Вернулся. Снова взлетел. Сел на другую ветку. Посмотрел на неё. — Ты хочешь, чтобы я пошла за тобой? — спросила она. Голубь курлыкнул. — Нет, — сказала Сандроне. — Никуда я с тобой не пойду. Ты меня уже достал своими исчезновениями. Я не хочу знать, куда ты летаешь. Мне всё равно. Она развернулась и пошла в другую сторону. Сириус взлетел. Обогнал её. Сел на камень перед ней. Смотрел. — Ты издеваешься? — спросила Сандроне. Сириус курлыкнул. — Я сказала — нет. Она обошла камень. Пошла дальше. Сириус летел за ней. Садился на ветки, на камни, на землю. Смотрел. Ждал. Его белые перья мелькали между деревьями, как маленький маяк. Он не отставал. Не улетал. Не исчезал. Просто следовал за ней, и это раздражало Сандроне ещё больше. — Отстань, — сказала Сандроне. Сириус не отставал. — Ты как ребёнок, — сказала она, остановившись. — Ну что тебе надо? Чего ты добиваешься? Ты думаешь, что если ты меня куда-то приведёшь, то всё изменится? Ничего не изменится. Всё останется как было. Сириус молчал. Смотрел. Голубь взлетел. Пролетел вперёд. Оглянулся. — Ты хочешь, чтобы я пошла туда, куда ты летаешь каждый день? — спросила она. Сириус курлыкнул. — И что там? Голубь молчал. — Там кто-то? — спросила Сандроне тише. Сириус склонил голову. Сандроне стояла. Смотрела на него. Внутри боролись страх и любопытство. Страх был сильнее. Страх того, что она там увидит. Страх того, что она там не увидит. Страх того, что она снова останется одна. — Нет, — сказала она. — Я не пойду. Я не готова. Она повернулась и пошла обратно. Сириус не полетел за ней. Только смотрел вслед, и Сандроне чувствовала его взгляд на своей спине. Но спустя время, и высказывания, отказы Сандроне... Она всё таки согласилась. И они направились дальше, туда куда вёл пернатый друг. --- Тем временем на Острове Хийси, Астра тоже вела себя странно. Она кружила над пещерой, садилась на камень, взлетала, снова садилась. Коломбина смотрела на неё и не понимала. — Что с тобой? — спросила она. Астра не отвечала. Только смотрела своими жемчужными глазами, и в этом взгляде было что-то, чего Коломбина не видела раньше. Нетерпение. Желание. Надежда. — Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? — спросила Коломбина. Астра взлетела. Пролетела немного вперёд. Оглянулась. Коломбина вышла из пещеры, посмотрела на голубя. Внутри что-то дрожало — надежда, страх, предчувствие. Она чувствовала, что если пойдёт, то что-то изменится. Навсегда. — Туда, куда ты летаешь каждый день? — спросила Коломбина. Астра курлыкнула. Коломбина стояла на пороге пещеры. Смотрела на голубя. Вспомнила шестерёнки в углу, запах металла, белые нитки в перьях. Вспомнила лицо Сандроне — русые волосы, серо-голубые глаза, две длинные пряди у лица. — Ладно, — сказала она. — Веди.

***

Лес был тихим, почти сказочным. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, оставляя на земле золотистые пятна. Где-то вдалеке пели птицы, и их голоса смешивались с шорохом листьев под ногами. Коломбина шла и думала. О том, что когда-то она гуляла по таким же тропам. В другой жизни. До Снежной. До Фатуи. До всего. — Куда ты меня ведёшь? — спросила она. Астра ускорилась. Они прошли через лес, потом через небольшую поляну, потом снова углубились в заросли. Тайга была не такой густой, как в Снежной — деревья росли реже, и между ними было больше света. Коломбина смотрела по сторонам, запоминала дорогу. На всякий случай. — Ты уверена, что мы идём туда? — спросила она. Астра не ответила. Коломбина шла. Ветки хлестали по лицу, корни путались под ногами, но она не останавливалась. Она чувствовала — что-то важное ждёт её впереди. Что-то, что изменит всё.

***

Коломбина вышла к берегу. Она увидела камень. Большой, гладкий, тёплый от солнца. На камне сидели два голубя — белый и чёрный. Астру она узнала сразу. Белый голубь прижимался к Астре, их головы были склонены одна к другой. Она хотела подойти ближе, но замерла. Из леса, с другой стороны, послышались шаги. Коломбина отступила назад, спряталась за большим камнем, на котором сидели пернатые. Сердце колотилось где-то в горле. Она выглянула. Сандроне. Она вышла из леса, отряхивая ветки с плеч. Волосы растрёпаны, лицо усталое. Она подошла к камню, остановилась, посмотрела на голубей. — Это кто? — спросила она. Сириус прижался к Астре. — Ты нашёл себе пару? — спросила Сандроне. Она села на траву у камня. Обхватила колени руками. Смотрела на голубей. — Красивая, — сказала Сандроне. — У неё глаза жемчужные. Редкий цвет. Коломбина смотрела на неё из-за камня. Слушала. — Ты поэтому туда летал? — спросила Сандроне. — К ней? Сириус не ответил. — Я рада за тебя, — сказала Сандроне. — Правда. Ты нашёл ту, кто тебе нужен. Вы сидите вместе, прижавшись друг к другу, и смотрите на море. У неё красивые глаза. Она помолчала. — Знаешь, — сказала она тише, — я думала, что ты просто глупый голубь. Который любит летать. Которому всё равно, где быть. Но ты не такой. Ты ищешь её. Ты летаешь к ней каждый день. Ты хочешь быть с ней. Коломбина замерла. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Ты счастлив? — спросила Сандроне. Сириус курлыкнул. — Я так и думала, — сказала Сандроне. Она замолчала. Смотрела на море. Коломбина не могла больше ждать. Она вышла из-за камня. Тихо, на цыпочках. Подошла к Сандроне сзади. Её руки плавно, почти незаметно легли на тело Маронетки. Она обняла её — крепко, нежно, как тогда, четыре года назад на краю обрыва. — Я тоже скучала, — сказала она.

***

Сандроне замерла. Время остановилось. Она узнала эти руки. Это тепло. Этот голос. Она узнала бы их из тысячи. — Коломбина?... — голос сорвался. Она медленно повернулась. Коломбина стояла перед ней. В светлом платье. С распущенными малиновыми волосами. С закрытыми глазами. Живая. — Привет, — сказала Коломбина. Сандроне не могла дышать. Она отступила на шаг. Потом ещё. Потом ещё. — Ты… — начала она. — Ты… какого чёрта? — Я пришла, — сказала Коломбина. — Астра привела... Белый голубь, видимо твой? — Ты… — Сандроне смотрела на неё, не веря, и игнорируя вопрос. — Ты… ты здесь. — Я здесь, — сказала Коломбина. — Ты не можешь просто так появиться, — голос Сандроне дрожал. — Не после четырёх лет... Не после того, как ты ушла. — Я знаю, но я могу всё объяснить, — сказала Коломбина. — Ты ушла, — сказала Сандроне. — Ты оставила меня. Не сказала ни слова. Не объяснила. Просто… исчезла. — Я... Я знаю. — А я ждала, — голос Сандроне сорвался. — Я ждала. Днями. Неделями. Месяцами. Годами... Четыре года, Коломбина. Четыре! — Я знаю, — сказала Коломбина. — И мне жаль. Мне правда очень жаль... — Ты променяла меня, — сказала Сандроне. — На жалкую славу. На статус божества. На... Этих жалких детей морозной луны. Коломбина замерла. — Что? — переспросила она. — Кто... Кто сказал тебе этот бред? — Это и так очевидно, — сказала Сандроне. — Ты здесь... Ты — Куутар. Дева Луны. Они на тебя молятся. Коломбина покачала головой. — Это не так, — сказала она. — Я не хотела этого... Я никогда не хотела быть богиней. Я хотела... Другого. Я хотела быть с тобой. — Тогда почему ты ушла!? — спросила Сандроне, голос моментами срывался на крик. — Мои силы уходили, я медленно, но уверенно умирала, — сказала Коломбина. — Я не могла остаться. Если бы я осталась, то умерла бы... А ты бы... Ты бы видела, как я угасаю. Каждый день. Каждый час. Я не могла, я не хотела сделать тебе больно... Она сделала шаг вперёд. — Я думала о тебе каждый день, — сказала она. — Я смотрела на фотографии... Я... Я рисовала твоё лицо на стенах. Я разговаривала с Астрой. Я рассказывала ей о тебе. О том, как ты рассказывала о механизмах. О том, как ты называла меня глупой. Обо всём... Сандроне слушала. Ком в горле мешал отвечать дальше. — Я люблю тебя, — сказала Коломбина. — Я всегда любила. И буду любить всегда. Она протянула руку. — Я правда здесь. Я вернулась... Я рядом. Сандроне смотрела на её руку. Потом на её лицо. — Я… — начала она. — Мне нужно… Она не закончила. Она развернулась... И просто сбежала. Коломбина осталась стоять на берегу. Смотрела вслед удаляющейся фигуре. Сандроне бежала через поляну, к лесу, к тропе. Её русые волосы развевались на ветру, и она не оглядывалась. — Думаю, ей нужно время, — сказала Коломбина. Астра и Сириус сидели на камне. Они смотрели то вслед Сандроне, то на Коломбину. — Почему она убежала? — спросила Коломбина. — Я сказала, что люблю её. Я сказала, что скучала. Почему же она убежала? Голуби не ответили. Коломбина села на траву. Обхватила колени руками. — Я скучала, — прошептала она. — А она… она просто убежала. Астра слетела с камня, села рядом, прижалась к её ноге. — Что же мне теперь делать? — спросила Коломбина. Она смотрела на лес, в котором скрылась Сандроне, и ждала. — Я подожду, — сказала она. — Я... Я умею ждать. Главное... Мы увиделись...

***

Сандроне бежала не останавливаясь. Она перепрыгивала через корни, обходила камни, не замечая, как ветки хлещут по лицу. В груди жгло. В глазах щипало. Она не плакала. Она не могла плакать. Она просто бежала. «Это не она, — думала она. — Это не она. Её нет. Мне показалось... Да... Да! Просто кажется, всё как тогда... ». Но она знала, что это была она. Она выбежала к порту. Села в лодку. Капитан спросил что-то, но она не ответила. Только кивнула, когда он спросил: «На Остров Паха?» Лодка отчалила. Сандроне смотрела на берег, который удалялся, и чувствовала, как внутри всё сжимается. «Она там, — подумала она. — Она была там. Она сказала, что скучала. Она сказала, что любит». Она закрыла лицо руками. «Я убежала. Я испугалась. Я не спросила. Я даже не спросила, почему она ушла». Капитан молчал. Он видел её состояние и не задавал вопросов.

***

Сандроне влетела в свой кабинет, как ураган. Пулония стоял у стены. Его механические глаза вспыхнули, когда она вошла. — Пулония! — крикнула она. — Собери всё. Всё, что есть об острове Хийси... О детях Морозной Луны. О Куутар... Всю свежую и старую информацию! Сенсор Пулонии замигал. Он включился в работу. Сандроне заметалась по комнате. Открыла ящик стола. Достала фотографии. Те самые, где все было хорошо. Как ей тогда казалось... Смотрела на них, сжимая в руках. — Она не променяла меня..? — сказала она. — Она... Она сказала, что не променяла. Пулония подал ей папку с документами. Сандроне схватила её, начала листать. «Дети Морозной Луны. Легенды о Куутар. Дева Луны. Спасительница». — Она не хотела этого, — прошептала Сандроне. — Она говорила, что не хотела. Она отбросила папку. Села на стул, обхватила голову руками. — Я не спросила, — сказала она. — Я даже не спросила, почему она ушла. Сириус прилетел под утро. Сандроне не спала. Она сидела за столом, смотрела на чертежи, но не видела их. В комнате было темно, только лампа на столе отбрасывала жёлтый свет на бумаги. Но до этого, активно перебирала, читала. Узнавала что-то новое. Нужное, но иногда даже и не нужное. Она услышала шорох крыльев. Подняла голову. Сириус сидел на подоконнике. В клюве у него была записка — маленький клочок бумаги, свёрнутый в трубочку. Сандроне открыла окно. Голубь влетел в комнату, сел на стол. Положил записку перед ней. И посмотрел на неё своими жёлто-оранжевыми глазами. — Ты просто предатель, — сказала Сандроне. — Ты что... Работаешь на неё... Сириус склонил голову. Сандроне взяла записку. Развернула. Узнала почерк. «Сандроне. Если ты всё ещё хочешь увидеть меня… Приходи. Я буду ждать». Внизу был рисунок. Пещера. Та самая, на острове Хийси. За эти года, навыки Субретки значительно улучшились. Что Марионетка даже засмотрелась. Спустя время она вышла с обворожительного транса. Сандроне смотрела на записку. Потом на Сириуса. Потом снова на записку. — О нет, — прошептала она. — Нет. Нет. Нет. Она вскочила, подбежала к ящику стола. Сунула записку внутрь. Закрыла ящик. Отошла. Постояла. Вернулась. Открыла ящик. Достала записку. Прочитала снова. — Нет, — сказала она. Она положила записку на стол. Отошла к окну. Посмотрела на море. Вернулась. Взяла записку. Спрятала в ящик. Закрыла. — Я не пойду, — сказала она. Но она не выбросила её.

***

Днём она работала. Но взгляд то и дело падал на ящик стола. Вечером она сидела за ужином. Но думала о записке. Ночью она лежала в кровати. Но не могла уснуть. Она достала записку. Развернула. Прочитала в десятый раз. «Если ты всё ещё хочешь увидеть меня… Приходи… Я буду ждать». Сандроне прижала записку к груди. Закрыла глаза. «Я хочу, — подумала она. — Я очень хочу». Она не знала, пойдёт ли. Не знала, что скажет, если пойдёт. Но знала одно — записка будет лежать в ящике. И она будет возвращаться к ней снова и снова. Сириус сидел на подоконнике и смотрел на неё. — Что? — спросила Сандроне. — Чего ты на меня смотришь? Сириус курлыкнул. — Иди уже, — сказала Сандроне. — Лети к ней. Сириус взлетел. Вылетел в окно. Сандроне осталась одна. Она смотрела на пустой подоконник, сжимала в руке записку и думала о том, что где-то там, на острове Хийси, Коломбина сидит у входа в пещеру и ждёт. — Я не пойду, — сказала она. — Я не могу. Но она не выбросила записку.