Белый опиум любви.

Сириус появился на рассвете. Коломбина сидела у входа в пещеру, закутавшись в плед из грубой шерсти, который ей когда-то дала Лаума. Плед был старый, местами протёртый, но всё ещё хранил запах сушёных трав, которыми Лаума перекладывала свои запасы. Коломбина не спала — ждала. С того самого дня, как Сандроне сбежала, не ответив на объятие, она ждала. Не требовала, не торопила. Просто сидела и смотрела, как планктон мерцает в тёмной воде, и считала дни. Она услышала шорох крыльев раньше, чем увидела голубя. Этот звук она узнала бы из тысячи — мягкий, ритмичный, как стук сердца. Сириус влетел в пещеру и сел на край каменного ложа — того самого, что формой напоминало полумесяц. В клюве у него был сложенный листок бумаги. Он держал его осторожно, почти благоговейно, будто понимал, что нёс не просто бумагу, а нечто гораздо более ценное. — Ты вернулся, — прошептала Коломбина. Она протянула руку, и Сириус аккуратно переложил письмо в её ладонь. Пальцы дрожали — не от холода, от надежды, которую она так долго держала взаперти. Она развернула листок. Бумага была чуть влажной — должно быть, Сириус летел низко над водой, и брызги попали на перья и на письмо. Но чернила не размылись. Почерк Сандроне, угловатый и резкий, она узнала бы из тысячи. Всего одно слово. «Жди». Коломбина прижала листок к груди и чуть склонила голову, будто прислушиваясь к тому, как бьётся сердце — чаще, чем обычно. Одно слово — но оно значило больше, чем все длинные письма, которые она себе представляла. Сандроне не сказала «прости», не сказала «я тоже скучала», не сказала «люблю». Но она сказала «жди». А это значило: я вернусь. Я ещё здесь. Я не забыла. — Жди, — повторила она вслух, пробуя слово на вкус. Оно было коротким, твёрдым, как кремень. — Хорошо. Я умею ждать. Я ждала четыре года. Подожду ещё немного. Сириус склонил голову набок и тихо курлыкнул, будто спрашивая: «Ну что, я хорошо справился?» Астра, которая всё это время спала в своём гнёздышке из мха и перьев, проснулась, встрепенулась и подлетела к нему, прижавшись боком. Её жемчужные глаза блестели в свете инеевых цветов. Они сидели вдвоём — белый и чёрная — и смотрели на Коломбину, как два маленьких стража. — Вы двое, — сказала она с лёгкой улыбкой, поглаживая Астру по голове. — Носите письма, таскаете шестерёнки, строите гнёзда в углу... Вы хоть понимаете, что вы — единственная связь между нами? Что без вас мы бы до сих пор сидели каждая на своём острове и думали, что другая забыла? Астра курлыкнула. Сириус подтолкнул её клювом, будто говоря: «Ответь, это же твоя хозяйка спрашивает». Она в ответ только нахохлился и переступил с лапки на лапку. — Ладно, — Коломбина погладила обоих. — Можете не отвечать. Вы и так всё знаете лучше нас. Может, это вы тут главные, а мы просто ваши люди? Астра тихо заворковала и прижалась к её ладони. Сириус перелетел на каменное ложе и устроился у изголовья, всем своим видом показывая: я останусь здесь и буду ждать вместе с тобой. Коломбина убрала письмо в карман платья — туда же, где лежали две старые фотографии из Натлана и Фонтейна. Они чуть слышно хрустнули, когда она прижала их ладонью. Четыре года эти снимки были её единственным сокровищем. Теперь к ним добавилось третье — одно слово на помятой бумаге.

***

Сандроне дождалась ночи. Днём это было невозможно: вездесущий Мицую, патрули, доклады, приказы Царицы, которые она по привычке продолжала выполнять, хотя мысли её были далеко. Она провела день как в тумане — подписала бумаги, проверила посты, выслушала доклад о том, что Дикая Охота отступила, но, вероятно, вернётся. Она кивала, отдавала короткие приказы, а сама думала только о том, как стемнеет. В обед ей принесли донесение из штаба — рутинный отчёт о передвижениях Путешественника. Она прочитала его трижды и не запомнила ни слова. Мысли были на Хийси. Один раз, проходя мимо зеркала в коридоре, она остановилась. Зеркало было старым, с потускневшей амальгамой и трещиной в углу — она сама его туда повесила, когда обустраивала кабинет. Посмотрела на своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с вечно поджатыми губами. Она выглядела как человек, который не спал четыре года. В каком-то смысле так и было. — Ты идёшь к ней, — сказала она своему отражению. — После всего, что ты сделала. После того, как ты убежала. После того, как ты молчала четыре года. И ты думаешь, она тебя ждёт? Отражение не ответило. Но в кармане у неё лежала та самая записка — «Если ты всё ещё хочешь увидеть меня... Приходи. Я буду ждать». И она знала: ждёт. Непонятно почему, но ждёт. Она вернулась в кабинет и провела остаток дня за чертежами. Пулония стоял у стены, и его молчаливое присутствие успокаивало. Иногда она ловила себя на том, что смотрит не на чертёж, а в окно — туда, где солнце медленно клонилось к горизонту. Она считала часы до заката. Три. Два. Один. Когда последний патрульный скрылся за поворотом, Сандроне накинула плащ с капюшоном, скрывающим лицо, и выскользнула через задний выход базы. Пулонию она оставила в кабинете — он был слишком заметен. Но всё же задержалась на пороге, положила руку на его плечо: — Если кто-то спросит, я на южном периметре. Если не вернусь к утру... скажешь, что я проверяла посты. И проследи, чтобы Мицую не лез в мои бумаги. Пулония мигнул один раз — медленно. Сандроне отвернулась слишком быстро, чтобы увидеть, мигнул ли он снова. Но ей показалось, что в его молчании она слышит: «Возвращайся». Или ей просто хотелось так думать. Путь до причала она знала наизусть — узкая тропа, утоптанная патрульными, спуск к воде, несколько валунов, которые нужно обойти. Лодка стояла у дальнего пирса — старая, рассохшаяся, но надёжная. Сандроне проверила крепления, осмотрела вёсла, убедилась, что фонарь на носу работает. Она привыкла проверять всё — это давало ощущение контроля. Она уже взялась за весло, когда из темноты выступила фигура в форме. — Госпожа Сандроне? — это был молодой охранник, из новеньких. Она вспомнила, что видела его в списке прибывших — кажется, перевели из Ли Юэ после того инцидента. Он щурился в темноте, пытаясь разглядеть её лицо. — Куда вы направляетесь в такой час? Нужно отметить в журнале... — Я проверяю южный периметр, — отрезала она. — В журнале отмечу утром. — Но протокол требует... — Протокол требует, чтобы ты не задавал лишних вопросов старшему по званию. — Голос Сандроне стал ледяным, и она заметила, как охранник вздрогнул. — Или мне напомнить, чем закончил предыдущий, кто их задавал? Охранник побледнел. Слухи о том, что Сандроне сделала с теми слугами в Ли Юэ, явно достигли и Нод-Края. Она не стала его разубеждать. Это было удобно. — Слушаюсь, госпожа. Удачного патруля. — Благодарю. Он исчез в темноте так быстро, что Сандроне почти усмехнулась. Почти. Она оттолкнулась веслом от причала, и лодка скользнула в чёрную воду. Путь через пролив был тихим — таким тихим, что она слышала собственное дыхание. Вода искрилась голубыми вспышками: планктон просыпался, когда весло касалось поверхности, и расходился светящимися кругами. Сандроне гребла медленно, размеренно, давая себе время подумать. Она не знала, что скажет. Не знала, как посмотрит на неё после того, как убежала. Не знала, имеет ли вообще право приходить. Но она гребла — потому что не грести было невозможно. Потому что «жди» — это было обещание, а она всегда выполняла обещания. Даже если это обещание состояло всего из одного слова. На полпути она остановилась передохнуть. Лодка покачивалась на волнах, и планктон вокруг неё мерцал, как рассыпанные звёзды. Сандроне опустила руку в воду — холодную, обжигающую — и смотрела, как светящиеся искры обтекают её пальцы. «Как в её рассказах, — подумала она. — О детстве. О береге. О душах моряков, которые становятся светом». Она отдёрнула руку и снова взялась за весло.

***

Когда лодка уткнулась в песчаный берег Хийси, ночь уже полностью вступила в свои права. Луна — фальшивая, но всё равно красивая — висела над горизонтом, и её свет серебрил верхушки деревьев. Сандроне вытащила лодку на берег — тащить пришлось с усилием, песок здесь был рыхлым и глубоким, — спрятала её за большим валуном, который нашла в прошлый раз. На всякий случай набросила сверху несколько веток. Привычка. Паранойя. Что угодно. Она пошла через лес. Тропу она помнила с прошлого раза — нет, не просто помнила, она могла бы пройти её с закрытыми глазами. Каждое дерево, каждый поворот отпечатались в памяти в тот день, когда она бежала обратно, не разбирая дороги. Теперь она шла медленно, осознанно. Инеевые цветы мерцали вдоль тропы, указывая путь. Их свет был мягким, голубоватым, и в этом свете лес казался нереальным — как будто она шла по дну океана, среди светящихся водорослей. Пару раз она останавливалась — то поправить капюшон, то просто перевести дыхание. Один раз ей показалось, что в кустах что-то шевелится, но это оказался всего лишь маленький зверёк — из тех, что грелись на камнях у воды в рассказах Коломбины. Он посмотрел на неё блестящими глазами и исчез в темноте. У арки она остановилась перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Она поправила капюшон, одёрнула плащ, хотя он и так сидел идеально. Зачем-то провела рукой по волосам — жест, который она не совершала уже много лет. Проверила, не выбилась ли прядь из-под капюшона. — Глупо, — прошептала она себе. — Ты ведёшь себя как... Она не закончила. Не было слова, которое могло бы описать, как она себя ведёт. Как девчонка перед первым свиданием? Как солдат перед боем? Ни то, ни другое. Просто — как человек, который четыре года не позволял себе чувствовать и наконец сдался. Она шагнула в пещеру.

***

Внутри было тихо. Инеевые цветы на стенах светились, создавая иллюзию звёздного неба — такого, каким она видела его только в детстве, до того, как фальшивая луна Тейвата заслонила настоящую. Сандроне замедлила шаг, оглядываясь. Она не была здесь с того дня — с того самого, когда убежала, не ответив на объятие. Тогда она не успела рассмотреть пещеру толком. А теперь видела всё. Каменное ложе в форме полумесяца, на котором спала Коломбина, было застелено старым пледом и несколькими шкурами — подарки от Детей Морозной Луны, догадалась Сандроне. Рядом стояла небольшая деревянная миска с водой и лежали несколько книг, которые выглядели так, будто их перечитывали десятки раз. Гнёздышко Астры в углу пещеры было свито из мха, перьев и — Сандроне прищурилась — её собственных шестерёнок. Маленькие металлические кругляшки были аккуратно вплетены в стенки гнезда, как будто это были драгоценные камни. — Они украшают, — раздался голос за спиной. — Им нравится, как блестит. Сандроне резко обернулась. Коломбина стояла у входа — хотя Сандроне могла поклясться, что секунду назад там никого не было. Она не слышала шагов, не заметила движения воздуха. Просто пустота — и вдруг она. Белое платье, малиновые пряди у висков, закрытые глаза. На губах — лёгкая улыбка, которую Сандроне помнила слишком хорошо. — Ты опять так делаешь, — сказала Сандроне, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Появляешься из ниоткуда. — Это моя пещера, — ответила Коломбина. — Это ты появляешься из ниоткуда. Среди ночи. Без предупреждения. Но я не против. — Я... получила твоё письмо, — выпалила Сандроне, расстерявшись. — В смысле... моё письмо. То, которое я отправила. Ты получила? — «Жди», — процитировала Коломбина, делая шаг ближе. — Очень лаконично. В твоём стиле. — У меня не было слов. — У тебя никогда не было слов. — Коломбина подошла ещё ближе. — Но ты здесь. Это важнее. Сандроне хотела ответить что-то резкое, но слова застряли в горле. Она просто стояла и смотрела на Коломбину — на её закрытые глаза, на лёгкую улыбку, на малиновые пряди, которые упали на плечо. — Там рисунки на стенах, — сказала она наконец, просто чтобы что-то сказать. — Это... ты рисовала? Коломбина кивнула и жестом пригласила её пройти вглубь пещеры. Они сели на каменное ложе — то самое, что формой напоминало полумесяц и служило Коломбине кроватью. Сандроне сидела прямо, напряжённо, как на допросе. Коломбина — расслабленно, подобрав ноги под себя и опираясь спиной о стену пещеры. — Это я, — сказала она, указывая на рисунок на дальней стене. — А это ты. Рядом. Так, как должно было быть. Так, как я хотела. Сандроне всмотрелась в рисунок. Две фигуры: одна повыше — прямые линии, строгие черты, две длинные пряди у лица; вторая пониже — мягкие изгибы, малиновые штрихи у висков, закрытые глаза. Они стояли рядом, и между ними была нарисована маленькая звезда — Сириус, сообразила Сандроне. — Я не умею рисовать, — сказала она. — У меня руки для чертежей. — Я знаю, — ответила Коломбина. — Поэтому рисую я. А ты чинишь то, что ломается. — Я не... — Сандроне запнулась. — Я не очень хороша в починке. Некоторые вещи я сломала так, что не починить. Она не уточнила, что имела в виду. Коломбина не спросила. Но её пальцы чуть сжались на краю пледа. Некоторое время молчали. Тишина не была неловкой — скорее, осторожной, как будто обе боялись спугнуть что-то хрупкое, что только-только начало расти между ними. — Почему ты убежала? — спросила Коломбина наконец. — В тот раз. Ты бросилась ко мне, защитила от снаряда, а потом... исчезла. Сандроне долго не отвечала. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и подбирала слова — но они всё равно казались неправильными, угловатыми, как необработанный металл. — Это был нерациональный порыв, — сказала она наконец. — Я действовала на рефлексах. А потом осознала, что это не соответствует протоколу. — Протоколу? — уголки губ Коломбины чуть приподнялись. — Ты бросилась под снаряд из-за протокола? — Я не бросалась под снаряд. Я просто... оказалась рядом. — Конечно. Ты всегда «просто оказывалась рядом». — Коломбина чуть наклонила голову. — Когда я чихала — ты оказывалась рядом с чаем. Когда я не спала — ты оказывалась рядом с травами под подушкой. Когда я грустила — на столе оказывались сладости. Ты всегда «просто оказывалась рядом», Сандроне. Это твоя суперспособность. Сандроне сжала челюсти и отвернулась к инеевым цветам. — Это другое, — сказала она. — То была... работа. Обязанности. Ничего личного. — Ничего личного, — повторила Коломбина. — Ты хотя бы раз слышала себя со стороны? — А ты хотя бы раз думала, что я чувствую? — вдруг резко сказала Сандроне. — Ты исчезла. Просто взяла и исчезла. Я стояла на том обрыве и смотрела, как ты летишь вниз, и не знала, жива ли ты. Я не знала этого четыре года. А потом я узнаю, что ты здесь, что ты — Куутар, что тебе поклоняются, и я думаю: ну конечно. Она выбрала их. Она стала богиней. Зачем ей я? Она замолчала, тяжело дыша. Слова вырвались быстрее, чем она успела их остановить. Теперь они висели в воздухе, как эхо, и она не могла забрать их обратно. Коломбина молчала. Потом произнесла — тихо, но твёрдо: — Я никогда не выбирала их вместо тебя. Я осталась здесь, потому что здесь я могу дышать. Фальшивая луна Тейвата убивает меня. Ты знала это. — Я думала, ты просто... болеешь, — голос Сандроне стал тише. — Я умирала, — поправила Коломбина. — Каждый день в Снежной я теряла силы. Головные боли становились всё сильнее, тело — слабее. Если бы я осталась... ты бы видела, как я угасаю. День за днём. Час за часом. Я не могла так с тобой поступить. Сандроне молчала. Её пальцы сжимались и разжимались на коленях. — Я бы предпочла видеть, — сказала она наконец, и её голос был почти неслышным. — Что? — Я бы предпочла видеть, как ты угасаешь, чем... чем не видеть тебя вообще. — Она не смотрела на Коломбину. — Это было... невыносимо. Четыре года. Я не знала, жива ли ты. Я не знала, думаешь ли ты обо мне. Я просто сидела в мастерской и смотрела на твоего дурацкого кота. Коломбина не ответила сразу. Она чуть наклонила голову, будто принимая эти слова — не давя, не требуя большего. — Кот облезлый, — сказала она наконец. — Что? — Ты сказала — дурацкий кот. Ты всегда его гладишь. Шерсть на голове вытерлась. — Откуда ты... — Я знаю тебя, — просто сказала Коломбина. — Мне не нужны донесения. Сандроне фыркнула и скрестила руки на груди, но ничего не ответила.

***

Они говорили ещё долго. Точнее, говорила в основном Коломбина — рассказывала о том, как жила эти четыре года. Сандроне слушала, иногда вставляя короткие реплики, но не перебивая. — Первое время было самым трудным, — рассказывала Коломбина. — Я лежала на этом камне и не могла пошевелиться. Лаума — ты её видела, высокая, с тёмными волосами — приносила еду, воду, ткани. Я даже не могла её поблагодарить — не было сил. Она садилась рядом и рассказывала новости из деревни, как будто я могла ответить. Наверное, ей тоже было одиноко. — Лаума, — повторила Сандроне. — Она... заботилась о тебе? — Она стала мне почти сестрой. Приносила не только еду, но и краски. Я рисовала на стенах — сначала просто линии, потом фигуры, потом твоё лицо. — Она указала на другой рисунок, поменьше, у самого края. — Вот этот я рисовала на второй год. У меня ещё не очень получалось. Ты здесь похожа на сердитую цаплю. Сандроне прищурилась, всматриваясь в рисунок. — Это не цапля. Это я с отвёрткой. — О, точно. Я забыла, что пыталась нарисовать отвёртку. Она больше похожа на меч. — Это потому что я сражаюсь с механизмами, — сказала Сандроне. — Меч подходит. Коломбина тихо рассмеялась. — Дети Морозной Луны сначала боялись меня, — продолжила она. — Думали, что я призрак. А потом одна девочка принесла мне цветок и положила у входа. На следующий день пришла с подругой. Через месяц у входа лежали уже охапки цветов, фрукты, ткани. Они решили, что я — Куутар, Дева Луны, которая вернулась, чтобы спасти их. Я не стала их разубеждать. — Почему? — Потому что им нужно было во что-то верить. — Коломбина пожала плечами. — Я не могла дать им чудес. Но я могла просто быть здесь. Этого оказалось достаточно. Сандроне задумалась. Она вспомнила, как видела статую Куутар в Нашгороде — высокая каменная фигура с короной из лунных лучей. Тогда у неё перехватило дыхание. А теперь она сидела рядом с живым оригиналом, который утверждал, что он «просто был здесь». — Ты всегда была такой, — сказала она. — Даже в Снежной. Ты просто была рядом. И этого было достаточно. Коломбина чуть улыбнулась. — Это почти комплимент. — Это констатация факта. — Ты и твои факты.

***

Потом Сандроне рассказывала сама — сначала неохотно, короткими фразами, но постепенно слова потекли легче. — Первый год был пустым. Я почти не выходила из мастерской. Не ела. Не спала. Арлекино приносила еду и сидела рядом, ничего не говоря. Синьора как-то принесла бульон и сказала, что если я не съем, она скормит его Пулонии. Я съела три ложки. Потом меня вырвало. Она убрала за мной и ничего не сказала. — Синьора, — тихо повторила Коломбина. — Я помню её смех. Она всегда смеялась громче всех. — Да. — Сандроне смотрела в пол. — В Инадзуме. Она не вернулась. Это случилось через полтора года после твоего ухода. А потом Капитано... — Капитано тоже? — голос Коломбины дрогнул. — В Натлане. Говорят, он пожертвовал собой. Обманул смерть — или что-то в этом роде. Подробностей нет. Коломбина замолчала. Сандроне видела, как её пальцы сжались на краю пледа, как побелели костяшки. — Я не знала, — прошептала она. — Лаума не говорила мне. Может, не хотела расстраивать. А может, сама не знала. — Многие ушли, — сказала Сандроне. — Предвестники больше не та семья, которой мы были когда-то. Арлекино стала холоднее. Тарталья ещё пытается шутить, но у него не очень получается. Дотторе окончательно обезумел. Царица одержима сбором Глаз Богов. Чаепитий больше нет. — Чаепитий, — эхом повторила Коломбина. — Я помню. Ты всегда заваривала мяту. И лаванду. Я говорила, что ты кладёшь слишком много лаванды. — Ты говорила это каждый раз. И каждый раз выпивала всю чашку. — Потому что ты заваривала. Я бы выпила даже если бы ты положила туда машинное масло. Сандроне фыркнула. — Машинное масло не растворяется в воде. Это нарушило бы химический состав. — Вот об этом я и говорю. Ты всегда была занудой. — А ты всегда была... — Какой? Сандроне замолчала, подбирая слово. Напрашивалось «невыносимой», «назойливой», «слишком громкой». Но вместо этого она сказала: — Рядом. Ты всегда была рядом. Даже когда я этого не хотела. Коломбина улыбнулась. — Я знаю. А потом она легла — медленно, плавно, опустила голову на колени Сандроне. — Что ты делаешь, — сказала Сандроне ледяным тоном. Всё её тело напряглось, как натянутая струна. — Лежу. — Я вижу. Зачем? — Я устала. Не двигайся. Сандроне замерла. Каждая мышца кричала: «встань», «отстранись», «это неправильно», «ты не должна позволять этого». Но она не двигалась. Только руки застыли вдоль тела, как будто она боялась, что если пошевелится, то что-то сломается. Коломбина, кажется, этого даже не заметила. Она продолжила рассказывать — уже тише, медленнее. — Лаума научила меня различать инеевые цветы по оттенкам. Вот эти, бледно-голубые — они цветут только в полнолуние. А те, что поярче — они светятся всегда, но им нужно больше влаги. Я поливаю их водой из источника за пещерой. Там очень холодная вода — у меня пальцы немеют, пока я набираю. Но цветам нравится. — Ты поливаешь цветы, — сказала Сандроне. — Ты, Третий Предвестник Фатуи, поливаешь цветы. — Бывший Предвестник, — поправила Коломбина. — И да, поливаю. А что, Предвестникам нельзя поливать цветы? — Предвестникам можно всё, — пробормотала Сандроне. — Но они обычно не выбирают это. — Значит, я плохой Предвестник. — Ты никогда не была плохим Предвестником. Ты была... другим. — Каким? Сандроне не ответила. Но её пальцы чуть дрогнули — как будто она хотела коснуться волос Коломбины, но передумала. Коломбина продолжила рассказывать. О том, как в первую зиму — холодную, ветреную — она думала, что не переживёт. Как Лаума принесла дополнительные шкуры и сидела с ней ночами, когда ветер выл в арке. Об Астре, которую она нашла под дождём — маленький чёрный комочек со сломанным крылом. — У неё были жемчужные глаза, — рассказывала Коломбина. — Она смотрела на меня так, будто понимала всё, что я говорю. Я назвала её Астрариумом — в честь твоих любимых часов. А сократила до Астры. Думала, что она улетит, когда поправится. Но она осталась. Привязалась. Так же, как я когда-то к тебе. — Я не привязывалась, — автоматически сказала Сандроне. — Конечно, — уголки губ Коломбины дрогнули. — Ты просто хранила фотографии и гладила кота. — Это другое. — Конечно. Сандроне раздражённо вздохнула, но Коломбина уже не слушала — она продолжала свой рассказ.

***

Голос Коломбины становился всё тише и медленнее. Она рассказывала о том, как дети Морозной Луны впервые пришли к пещере — испуганные, дрожащие, с охапками цветов. Как одна девочка спросила, правда ли, что Куутар может вызывать дождь. Как она ответила, что не может, но может петь, и спела им колыбельную, которую когда-то пела под дверью Сандроне. — Они заснули прямо здесь, — сказала она, указывая на каменный пол у ложа. — Все четверо. Лаума потом ругалась, что я переутомляюсь. Но они были такими милыми. — Ты всегда была слишком мягкой, — сказала Сандроне, но в голосе не было осуждения. — А ты всегда была слишком твёрдой. Мы хорошо дополняли друг друга. — Дополняли, — повторила Сандроне, и это слово повисло в воздухе. Она не стала его отрицать. Коломбина заснула незаметно. Просто замолчала на полуслове — она рассказывала что-то о том, как Астра впервые принесла в клюве маленький винтик, который, как теперь выяснилось, был с верстака Сандроне, — и вдруг её дыхание стало глубже и ровнее. Сандроне не сразу поняла, что та спит. А когда поняла — замерла ещё сильнее, если это вообще было возможно. Она сидела и боялась дышать. Лицо Коломбины было спокойным, умиротворённым — таким, каким Сандроне видела его только в старых воспоминаниях, которые она так старательно запирала в ящик стола. Малиновые пряди разметались по белой ткани платья. Губы чуть приоткрыты. Дыхание ровное, глубокое. Даже во сне её глаза оставались закрытыми — как всегда. Рука Сандроне сама собой потянулась к её волосам. Она заметила это не сразу — просто почувствовала тепло под пальцами. Волосы были мягкими. Тёплыми. Живыми. Она перебирала малиновые пряди, и движения были такими медленными, такими осторожными, будто она касалась не человека, а хрупкого механизма, который боялась сломать. Она не заметила, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два.

***

Через некоторое время она услышала шорох. Сириус и Астра, которые всё это время тихо сидели в своём гнезде, спустились на пол и направились к каменному ложу. В их клювах была зажата горсть инеевых цветов — они аккуратно, почти торжественно, притащили их к подножию ложа и положили рядом с головой Коломбины. — Вы что это? — прошептала Сандроне. — Подушку ей решили сделать? Сириус курлыкнул — тихо, чтобы не разбудить. Астра подтолкнула цветы клювом поближе. Сандроне осторожно, чтобы не потревожить спящую, приподняла голову Коломбины и подложила под неё цветы. Получилось что-то вроде маленькой сияющей подушки. Инеевые бутоны мерцали в темноте, окутывая лицо спящей мягким голубоватым светом. Коломбина вздохнула во сне и чуть повернула голову, устраиваясь удобнее. Теперь она лежала, положив голову на эту импровизированную подушку из живого света. Сандроне склонилась над ней. Лицо Коломбины было так близко, что она могла разглядеть каждую ресницу, каждую тонкую морщинку в уголках губ, которых не было четыре года назад, каждый бледный шрамик на виске — след от падения в лесу, о котором она так и не рассказала. Она замерла. Её губы были в нескольких сантиметрах от лба Коломбины, от закрытых век с длинными ресницами. Она хотела поцеловать — лоб, или веки, или уголок губ. Что угодно. Хотела так сильно, что внутри всё звенело. Но вместо этого она отстранилась. — Нет, — прошептала она. — Не так. Ты спишь... Это неправильно. Она осторожно поправила плед, который сполз с плеча Коломбины, подоткнула его с боков, как когда-то в Снежной, когда та болела после леса. Проверила, не дует ли от входа — нет, инеевые цветы у арки создавали достаточно плотную завесу. В пещере было тепло и тихо. Сириус и Астра смотрели на неё. Сириус склонил голову набок — тот самый жест, который Сандроне уже научилась читать как «ты куда?». Астра подошла ближе и клювом тронула её за рукав. — Присмотрите за ней, — сказала она им. — Я скоро вернусь. И если ещё одну гайку утащите — запру обоих в кабинете. Это не шутка. Сириус курлыкнул. Сандроне почти улыбнулась. Она встала и, стараясь не шуметь, направилась к выходу. У самой арки она остановилась, бросила последний взгляд на спящую фигуру. Коломбина лежала на боку, поджав ноги, и инеевые цветы под её головой мерцали, как живой ночник. — Жди, — прошептала Сандроне. — Я вернусь. На выходе из пещеры уже серело. Наступал рассвет. Первые лучи солнца окрашивали небо в нежно-розовые тона, и море, которое ночью было чёрным, теперь отливало перламутром. Планктон ещё мерцал — но уже слабее, уступая место дневному свету. Сандроне шла к лодке и чувствовала, как внутри что-то изменилось. Что-то, что держалось четыре года, — наконец дало трещину. Нет, не трещину. Окно. Открытое окно, в которое впервые за долгое время проник свет.