Звездопад.

Августовская жара в городе была удушающей, но в зале суда веяло могильным холодом. Запах старой бумаги, дешевого антисептика и страха — вот чем дышали герои последние два часа. На скамье подсудимых сидел Хёнджин. За эти две недели в камере он похудел так сильно, что скулы казались острыми, как бритвы. На нем была простая серая футболка, но даже в ней он умудрялся сохранять ту капитанскую выправку, которую у него не смогли отобрать ни наручники, ни решетки. Он не смотрел в зал. Его взгляд был прикован к собственным рукам, на которых еще виднелись следы от слишком тугих браслетов. С другой стороны зала сидели родители Феликса. Они выглядели жалко в своих попытках казаться приличными жертвами: помятые дешевые пиджаки, бегающие глаза и лица, на которых годы алкоголизма оставили неизгладимый след. Они выкрикивали обвинения, картинно плакали, требуя для похитителя их сына максимального срока. Защитники Хёнджина сидели плотной стеной. Чанбин, который за эти дни, казалось, забыл, что такое сон, то и дело сжимал кулаки. Айен, чье лицо застыло в маске суровой решимости, постоянно поглядывал на дверь. Но страшнее всех выглядел Минхо. Минхо сидел неподвижно, как статуя. Огромные черные круги под глазами на мертвенно-бледном лице делали его похожим на призрака. Он был здесь только физически. Его мысли, его душа, всё его существование сейчас находилось в палате №402 реанимационного отделения, где под писк приборов и шипение аппарата ИВЛ лежал Джисон. Минхо не слышал судью, не слышал криков родителей Феликса. Он слышал только тот кричащий голос Феликса в коридоре, когда Джисон постепенно умирал. ______________ В это же время в больничной палате было подозрительно тихо. Феликс сидел на краю стула, сжимая холодную, безвольную руку Джисона. — Знаешь, Хани, — шептал Феликс, и его голос дрожал, — Хёнджин сейчас там, в суде. Он борется за нас. А я сижу здесь и не знаю, что делать. Родители… они говорят ужасные вещи. Но мы рассказали адвокату всё. Про то, как отец бил меня, когда заканчивались деньги на выпивку. Про то, как мать закладывала мои вещи в ломбард. Феликс всхлипнул, прижимаясь лбом к руке друга. — Тебе нужно проснуться. Пожалуйста. Без тебя Минхо просто исчезнет. Он даже не ест, Джисон. Он просто ждет, когда ты откроешь глаза. Иногда тишина в больничной палате кричит громче, чем толпа на площади, и этот крик разрывает меня на части. ____________ В зале суда адвокат Хёнджина перешел в наступление. — Ваша честь, мы требуем приобщить к делу показания свидетелей о систематическом насилии в семье Ли! — голос адвоката гремел. — Мой подзащитный не похищал Феликса Ли. Он спасал его от среды, которая убивала его физически и морально. Посмотрите на этих людей! — он указал на родителей Феликса. — Они ищут не сына, они ищут способ нажиться на компенсации! Айен вскочил с места: — Да они его даже не кормили! Он у меня в каюте впервые за неделю нормально поел! — выкрикнул он, игнорируя замечание судьи. И в этот момент в мертвой тишине зала раздался резкий, вибрирующий звук. Телефон Минхо. Минхо вздрогнул, его пальцы задрожали, когда он вытащил мобильный. На экране светилось: «Лечащий врач Хана». — Алло… — голос Минхо был едва слышным. — Господин Ли? — раздалось в трубке. — Ваш друг только что пришел в сознание. Дыхание стабилизировалось. Вы можете приехать. Минхо не дослушал. Он не посмотрел на судью, не посмотрел на опешившего Хёнджина. Он просто сорвался с места, сбивая стулья, и вылетел из зала суда, словно за ним гнались все демоны ада. Для него в этот момент весь мир перестал существовать — остался только один человек, который наконец-то открыл глаза. ____________ В зале суда повисла звенящая тишина, когда судья поднялся для оглашения приговора. Хёнджин стоял прямо, его взгляд был устремлен в пустоту. Он знал, что правда на его стороне, но закон — это холодная машина. — Суд постановил: признать Хвана Хёнджина виновным в нападении на сотрудника полиции и сокрытии несовершеннолетнего, находящегося в розыске. Учитывая смягчающие обстоятельства и показания свидетелей о неблагополучной обстановке в семье Ли, назначить наказание в виде двух лет лишения свободы в колонии общего режима. В зале послышались рыдания и выкрики. Родители Феликса торжествующе переглянулись, но их радость была недолгой. — Однако, — продолжил судья, повысив голос, — на основании представленных доказательств и свидетельских показаний Яна Чонина и Со Чанбина, суд усматривает в действиях Ли Хонсока и Ли Миран признаки систематического насилия и невыполнения родительских обязанностей. Суд постановляет: лишить родительских прав Ли Хонсока и Ли Миран в отношении несовершеннолетнего Ли Феликса немедленно. Хёнджин едва заметно выдохнул. Два года — это много, но Феликс теперь свободен от этих монстров. Он не знал, что Сынмин, даже запертый в четырех стенах, уже запустил механизм своего плана, и его адвокаты уже готовят апелляцию, которая сократит этот срок до нескольких месяцев. ____________ Когда судья закончил читать приговор, в зале на секунду воцарилась гробовая тишина. Хёнджин стоял, не шевелясь, его лицо превратилось в непроницаемую маску. Конвой уже подошел, чтобы увести его, но в последний момент Хван поймал взгляд Чанбина. Тот коротко, почти незаметно подмигнул другу. В этом жесте было всё: «Держись, мы вытащим тебя». Хёнджина увели, а Чанбин, не теряя ни секунды, схватил Айена за локоть и оттащил к выходу, пока родители Феликса пытались ругаться с приставами из-за лишения прав. — Слушай меня внимательно, — прошептал Чанбин, оглядываясь. — Феликс сейчас в больнице у Джисона, там он в безопасности. Нам нужно к Сынмину. Он там заперт, как принцесса в башне, и ни черта не знает, что Хвана засадили на два года. Если мы не доставим ему информацию, его адвокаты не начнут копать под этот приговор. Айен нервно сглотнул: — Но там же охрана его отца! Они нас и близко не подпустят. Чанбин усмехнулся той самой дерзкой улыбкой, за которую его обожали на лайнере. — Правила созданы для тех, кто не умеет пользоваться воображением, а замки — для тех, кто не видел моих отмычек. Я знаю, где у них слепая зона камер у черного входа. Мы проберемся. Будем как чертовы шпионы, Йени. ___________ В это время в больничной палате Джисон медленно открыл глаза. Свет ламп резал веки. Рядом на стуле спал Феликс, положив голову на край кровати, а Минхо сидел на полу, прислонившись спиной к двери, словно верный пес, охраняющий вход. Джисон попытался пошевелить рукой, и Минхо мгновенно вскинулся. — Хани? Джисон облизал пересохшие губы. — Минхо… — прошептал он. — Скажи, что… это всё был плохой сон. Минхо подошел, сел на край кровати и осторожно убрал челку с потного лба Джисона. — Сон закончился, — тихо ответил он, хотя знал, что настоящий кошмар для их компании только начинается. — Теперь тебе нужно только дышать. С остальным мы разберемся. ____________ Особняк семьи Ким возвышался над элитным районом как неприступная крепость. Высокий кованый забор, увитый острым плющом, и лазерные датчики, которые мерно мигали красным в густой траве. Чанбин и Айен замерли в тени раскидистого дуба в паре метров от внешней ограды. — Бин-хён, я не смогу, — прошептал Айен, его зубы чеканили дробь. — Там охрана с собаками, я слышал лай. Если нас поймают, Хёнджин будет не единственным, кто сядет. Чанбин обернулся и схватил младшего за плечи, встряхнув. — Посмотри на меня. Страх — это просто плохой советчик, который шепчет тебе в ухо ложь, когда нужно просто сделать шаг. Ты хочешь, чтобы Феликса забрали в приют? Хочешь, чтобы Сынмин гнил в этой золотой тюрьме, не зная, что происходит? Айен судорожно выдохнул и покачал смычками. — Нет. — Тогда за мной. И не вздумай чихать. Чанбин достал из кармана небольшой баллончик и распылил его на датчики у ворот — специальный состав на время ослеплял лазеры. Они перемахнули через забор. Чанбин приземлился мягко, как кот, а Айен едва не пропахал носом землю, но старший вовремя подхватил его под локти. Они пробирались через сад, прижимаясь к живой изгороди. Каждый шорох гравия под подошвой казался грохотом грома. В какой-то момент мимо них прошел охранник — свет его фонаря скользнул всего в нескольких сантиметрах от кроссовок Айена. Мальчик зажмурился, перестав дышать. В такие секунды жизнь сужается до удара сердца, который бьет по ребрам, словно молот по наковальне. Когда они добрались до стены, Чанбин указал на водосточную трубу, ведущую к балкону второго этажа. — Твой выход, Йени. Ты легкий. Лезь первым, я подстрахую. Лезть по скользкому металлу было пыткой. Пальцы Айена соскальзывали, а Чанбин, карабкаясь следом, упирался коленями в кирпичную кладку, чувствуя, как обдирает кожу. Когда они наконец перевалились через перила балкона Сынмина, Чанбин от усталости и нервного перенапряжения не рассчитал силы. Он запнулся о порог и с грохотом ввалился в комнату. — Блять! — прошипел Чанбин, пытаясь затормозить, но в итоге просто эпично шлепнулся на ковер, и тот самый звук из-под его пятой точки снова огласил каюту... то есть, спальню. Сынмин, который в этот момент сидел в кресле, сжимая в руке ледяной бокал единственное, что помогало ему не сойти с ума, замер. Он медленно обернулся, его лицо было бледным, а глаза горели яростным, холодным огнем. — Я ожидал увидеть киллеров или отца, — Сынмин поставил бокал на стол с таким стуком, что лед звякнул о стекло. — Но пришла парочка неуклюжих грабителей, один из которых решил использовать биологическое оружие в моей спальне. Чанбин поднялся, потирая ушибленный бок, а Айен, красный как рак, робко вышел из тени штор. — Сынмин-хён... — выдохнул Айен, и в этом коротком слове было столько боли, что Сынмин мгновенно забыл про свой напускной холод. Он резко поднялся, сокращая расстояние между ними в два шага. Его руки замерли в паре сантиметров от плеч Айена — он хотел обнять его, но привычка держать дистанцию сковала движения. — Рассказывайте. Всё. До мельчайших деталей. Почему Хван не с вами? — Его закрыли, Мин, — Чанбин подошел к окну, осторожно выглядывая из-за штор. — Прямо в зале суда. Два года. Чан сыграл в святого мученика и сдал всех. У нас нет связи, адвокаты родителей Ликса наседают. Если ты сейчас не включишь свой слей-режим и не достанешь свои козыри, мы все трупы. Сынмин обернулся к своему секретному сейфу. — Два года... — прошептал он, и его голос стал похож на лезвие бритвы. — Мой отец думает, что лишив меня телефона, он лишил меня власти. Он забыл одну вещь. Власть — это не гаджет в кармане, это умение кукловода дергать за нитки, даже находясь в тени. Сынмин достал ноутбук и посмотрел на Айена. — Феликс. Где он? — С Минхо и Ханом в больнице, — ответил Айен. — Он боится идти домой. Его родителей лишили прав, он теперь один. — Он не один, — отрезал Сынмин. — Чанбин, бери мой ноутбук. Там данные на главного прокурора. Завтра утром он получит предложение, от которого нельзя отказаться. А ты, — Сынмин снова посмотрел на Айена, и его взгляд на секунду смягчился, — ты останешься здесь на полчаса. Мне нужно знать, что ты в безопасности, прежде чем вы отправитесь обратно в этот ад. Чанбин тихо фыркнул, глядя на то, как Сынмин буквально пожирает Айена глазами, несмотря на всю свою напускную холодность. — Ладно, голубки, воркуйте, — заговорщицки подмигнул Чанбин. — А я пойду на балкон, покараулю. Нечего мне вашу идиллию нарушать. Да и воздухом подышать надо после... кхм, моей посадки. Он аккуратно выскользнул за тяжелую штору на балкон, оставляя их наедине в полумраке роскошной спальни. Сынмин тут же скрестил руки на груди. Он сделал демонстративный шаг назад, возвращая себе привычную маску высокомерия и отстраненности. Он выглядел безупречно, даже будучи узником в собственном доме. — Говори тихо, Ян, — ледяным шепотом произнес он, кивнув на дубовую дверь. — За стеной стоят двое громил моего отца. Они тупые как пробки, но слух у них отличный. Если они услышат лишний шорох, тебе несдобровать. И вообще... не стой посреди комнаты, ты отбрасываешь тень на стену. Присядь на край кровати. Айен послушно кивнул и на цыпочках подошел к огромной кровати. Он сел на самый краешек шелкового покрывала, боясь оставить на нем хоть малейшую складку. — Хён... Прости, что мы втянули тебя во всё это. Тебя ведь из-за нас заперли. — Не извиняйся, это глупо и бессмысленно, — отрезал Сынмин, отводя взгляд к окну. — Извинения — это просто пластырь, который пытаются наклеить на открытый перелом. Рану он не затянет, только вид испортит. Насчет твоего увольнения с корабля... Сынмин замолчал на долю секунды, борясь со своей гордостью. Сказать «мне жаль» или «прости, что так вышло» для него было физически невозможно. Гордость стояла в горле костью. Поэтому он сразу перешел к делу, пытаясь загладить вину действием: — Я поговорю с отцом. Когда эта шумиха с судом утихнет, я найду рычаги давления. Я заставлю его вернуть тебя в штат. Ты хороший матрос, и... — Не нужно, хён, — мягко, но уверенно перебил его Айен. Сынмин осекся на полуслове и удивленно изогнул бровь. Никто обычно не смел перебивать большую шишку Кима, когда тот раздавал указания. — Всё равно наш сезон на лайнере уже заканчивается, — грустно улыбнулся Айен, рассматривая свои поцарапанные при подъеме по трубе ладони. На фоне роскошной пижамы Сынмина он со своей грязной курткой чувствовал себя здесь абсолютно чужим. — В сентябре мне нужно возвращаться в университет, учеба начнется. А в августе... Ну, найду какую-нибудь подработку здесь, в городе, чтобы оплатить жилье. Так что не трать свои нервы на отца. Сынмин молча смотрел на него сверху вниз. Внутри всё переворачивалось от странной, колючей боли. Этот мальчишка, у которого не было ни гроша за душой, только что отказался от его покровительства. Он оставался независимым даже тогда, когда весь его мир летел к чертям. Сынмин подошел ближе. Его рука медленно поднялась, и он почти невесомо, одними кончиками пальцев, коснулся растрепанных волос Айена. — Ты неисправимый идиот, Ян Чонин, — тихо, почти беззвучно произнес Сынмин. — Иногда гордость — это единственное, что остается у бедняка, но именно она мешает ему согреться в холодную ночь. Ты собираешься пахать на подработках за копейки, пока я могу решить все твои проблемы одним звонком? Айен поднял на него глаза, и в полумраке они блеснули опасным, упрямым огоньком. — Да, собираюсь. Потому что я хочу стоять рядом с тобой, хён, а не смотреть на тебя снизу вверх из твоей же кормушки. ________________ Ночной город окончательно утонул в густом тумане, который превращал свет редких фонарей в размытые желтые пятна. Феликс медленно брел по тротуару, погруженный в свой собственный мир. Из наушников на полную громкость кричал надрывный трек, полностью отрезая его от реальности. Мальчик не слышал ни шума редких машин, ни звука собственных шагов. В его голове снова и снова крутилось лицо Хёнджина в зале суда. Феликс сам не заметил, как ноги привели его в тот самый элитный район, где за высокими заборами прятались особняки Сынмина и Чанбина. Здесь было пугающе тихо. Он не знал, что в тридцати метрах позади него, прячась в густой тени подстриженных деревьев, по пятам следует Кристофер. Чан потерял Феликса на пирсе, когда полиция упустила мальчишку. И теперь Бан Чан, ведомый каким-то мрачным, болезненным упрямством, выслеживал его. Трость Чана глухо стучала по асфальту, но этот звук тонул в тумане. Кристофер тяжело дышал — каждый шаг на протезах давался с трудом, отзываясь тупой болью в искалеченных ногах. Но он продолжал идти. В его глазах застыла холодная решимость. Он считал, что делает это ради спасения Хёнджина, хотя на самом деле просто пытался заглушить собственное чувство вины. Внезапно Феликсу показалось, что за ним кто-то идет. Шестое чувство или просто паника заставили его резко обернуться. Он выдернул наушники, испуганно озираясь. Но широкая улица казалась абсолютно пустой. Лишь туман клубился над идеальными газонами. Феликс испуганно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. На подгибающихся ногах он ускорил шаг и почти бегом свернул в первый попавшийся узкий переулок между двумя кирпичными заборами. Чанбин проводил его взглядом и снова посмотрел на улицу. Прямо напротив переулка, тяжело опираясь на трость, стоял Кристофер. Он потерял Феликса из виду, выругался сквозь зубы и уже собирался развернуться, чтобы уйти. Внутри Чанбина что-то оборвалось. Год траура, год боли и слез вырвались наружу. К черту конспирацию. К черту осторожность. Чанбин сделал шаг из темноты переулка. Его кроссовки глухо стукнули по асфальту. — Крис. Чан замер. Кажется, он даже перестал дышать. Он медленно, с трудом повернулся на звук голоса. Когда его взгляд сфокусировался на Чанбине, лицо капитана побелело так, что стало казаться частью тумана. — Чанбин… — хрипло выдохнул он. Чанбин не дал ему договорить. Он быстро сократил расстояние между ними, подошел вплотную и резко, до боли схватил Чана за запястье. Его пальцы сжались на руке Кристофера мертвой хваткой. — Зачем? — тихо, но с такой силой спросил Чанбин, что Чан инстинктивно попытался отступить. — Зачем ты заставил меня поверить, что ты сдох в том океане? Зачем ты бросил меня? — Чанбин, пусти… — Чан попытался вырвать руку, но Чанбин держал крепко. — Тебе не нужно было этого видеть. Я не хотел, чтобы ты… — Не хотел чего?! Чтобы я видел тебя таким? — Чанбин перебил его, и в его голосе зазвенели слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. Чанбин резко опустился на одно колено прямо перед ним, на гладкий асфальт богатого квартала. Чан попытался отпрянуть, но с тростью и на протезах он потерял баланс и едва не упал, ухватившись за плечо Чанбина. Чанбин не обратил на это внимания. Его руки потянулись к низу форменных брюк Чана. Он резко, бесцеремонно задрал штанины вверх, оголяя холодный, тускло поблескивающий в свете фонаря металл и пластик протезов. Места соединений с кожей выглядели грубо, там виднелись багровые шрамы от ремней. Чан судорожно вздохнул и попытался прикрыть ноги руками. В его глазах читался дикий, первобытный стыд. Тот самый непобедимый капитан Бан Чан сейчас чувствовал себя абсолютно голым и беспомощным. — Не смотри… Чанбин, прекрати, пожалуйста. Я не хотел, чтобы ты видел меня инвалидом. Ты заслуживаешь нормального человека, а не эту груду металлолома! Чанбин поднялся с колен. Он смотрел прямо в глаза Чану, и в его взгляде не было ни капли жалости. Только выжженная земля и горькая правда. — Ты идиот, Кристофер, — холодно и жестко произнес Чанбин. — Шрамы на теле — это просто история того, как ты выжил, а вот шрамы, которые ты оставил в моей душе своей ложью — это то, что продолжает кровоточить. Я любил тебя не за твои ноги. Я полюбил тебя самого. Твое дурацкое упрямство, твой смех и то, как ты держишь штурвал. Чанбин медленно разжал пальцы, отпуская руку Чана. Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. — Но это было раньше, Крис. Наше время прошло. Ты сам сделал выбор, когда решил вычеркнуть меня из своей новой калечной жизни. Не смей больше следить за Феликсом и лезть к моим друзьям. Живи своей жизнью капитана. Чанбин развернулся и зашагал прочь по улице, растворяясь в тумане. Он не обернулся. Он оставил Бан Чана стоять одного посреди улицы, опирающегося на трость, с задранными штанинами и полностью разбитым сердцем. _______________ Тяжелая железная дверь камеры с глухим скрежетом закрылась за спиной Хёнджина. В нос тут же ударил тошнотворный букет запахов: дешевый табак, застарелый пот и какая-то кислая сырость. Хёнджин брезгливо поморщился, окинув помещение взглядом, полным искреннего отвращения. На нарах сидели трое. Мужчины лет тридцати пяти, с опухшими, грубыми лицами и телами, сплошь покрытыми синеватыми тюремными партаками. Типичный контингент социального дна, от которого Хёнджин на воле просто брезгливо отвернулся бы. Один из них, крупный громила со шрамом на пол-лица, лениво сплюнул на заплёванный пол и оскалился. — Опачки... — протянул он хриплым, прокуренным голосом. — Посмотрите, кого к нам занесло. Прямо принц из сказки. Что, золотой мальчик, папочка перестал оплачивать твои счета, или ты просто заблудился по дороге в модельное агентство? Хёнджин даже не шелохнулся. Он медленно опустил свою сумку с вещами на свободные нары, стараясь не прикасаться к грязному матрасу. На фоне этих матерых зэков он в своей одежде и со своей холеной внешностью действительно выглядел инородным телом. Но вместо страха в его глазах плескалось холодное, ядовитое высокомерие. Он посмотрел на говорящего так, словно перед ним была навозная куча. — Закрой пасть, пока оттуда не посыпался песок, — спокойно, с леденящей вежливостью произнес Хёнджин. — Ты слишком туп, чтобы придумать шутку поинтереснее, а у меня нет настроения слушать бред неандертальцев. В камере повисла звенящая тишина. Двое других зэков удивленно переглянулись, выронив самокрутки. Никто никогда не смел так разговаривать с авторитетами в первый же день. Второй заключенный, пониже ростом, но с цепким взглядом уличного пса, угрожающе подался вперед: — Ты чё, щенок, берега попутал? Ты хоть понимаешь, куда попал? Здесь твои смазливые глазки и понты не прокатят. Мы тут таких холеных тварей ломаем за пару минут. Хёнджин медленно перевел на него взгляд, скользнув им по его дешевым татуировкам. На его губах заиграла тонкая, издевательская усмешка. — Ломаете? Вы? — Хван тихо рассмеялся, и этот смех прозвучал жутко в тишине камеры. — Вы можете пугать малолеток в подворотнях, но для меня вы просто кучка грязного, необразованного биомусора, которая застряла в четырех стенах, потому что не умеет жить по законам цивилизации. Знаете, в чем разница между нами? Вы сидите здесь годами, потому что это ваш потолок. А я здесь временно, и даже в этой вонючей клетке я стою дороже, чем вся ваша никчемная жизнь. Громила со шрамом на секунду нахмурился, в его глазах вспыхнула ярость. Он резко встал, нависая над Хёнджином. Но Хван даже не моргнул. Он продолжал смотреть на него снизу вверх с таким видом, будто перед ним стоял назойливый официант. — Ну давай, ударь меня, — процедил Хёнджин, и в его голосе прорезались стальные, безумные нотки. — Напади на бывшего капитана элитного лайнера. Администрация только и ждет повода, чтобы накинуть тебе еще лет пять за нападение. Хочешь сгнить здесь окончательно? Рискни. Громила замер. В камере повисло тяжелое, давящее молчание. Зэк тяжело дышал, сжимая кулаки, но в его глазах промелькнуло понимание: эта тварь в дизайнерской одежде права. Лишний срок из-за наглого выскочки ему был не нужен. Он грязно выругался и с силой пнул ногой пустую железную кружку, которая со звоном улетела в угол. — Тварь заносчивая... Ладно, живи пока. Трогать мы тебя не будем, чтобы руки не марать. Но спать тебе здесь придется в полглаза, принц. Хёнджин брезгливо стряхнул невидимую пылинку с плеча своей футболки и сел на нары. — Наконец-то до вас дошло. А теперь заткнитесь и дайте мне тишины. ________________ В больничной палате Джисона пахло стерильной чистотой и лекарствами. Белые стены и приглушенный свет создавали иллюзию абсолютного покоя и безопасности, которой так не хватало за ее пределами. Джисон полулежал на подушках, его дыхание было тихим и ровным. Минхо сидел на самом краю его кровати, положив голову на грудь Джисона. Он буквально вслушивался в этот мерный стук сердца, боясь, что если он закроет глаза, приборы снова начнут истошно пищать. Синяки под глазами Минхо на бледном лице выдавали его дикое истощение. Джисон медленно, слабо перебирал пальцами темные волосы Минхо, мягко поглаживая его по голове. Это было так нежно, так комфортно, что Минхо на секунду позволил себе расслабиться и прикрыть веки. — Минхо-я... — тихо позвал Джисон. Его голос всё еще был слегка хриплым. — М-м-м? — отозвался Минхо, не поднимая головы и продолжая вдыхать запах кожи Джисона. — Скажи мне... Хорошо с той бабой на корабле в последний раз зажимался? — абсолютно спокойным, почти безразличным тоном спросил Джисон. Рука Минхо на одеяле судорожно сжалась. Он резко замер, а затем попытался аккуратно отстраниться и отвернуться, пряча бегающий взгляд. Внутри всё похолодело от стыда. Да, у них были свободные отношения. Да, формально никто никому ничего не был должен. Но сейчас, глядя на исхудавшего Джисона, который едва не шагнул на тот свет, Минхо чувствовал себя последней мразью. — Хан-а, ну зачем ты сейчас об этом... — Минхо попытался перевести тему, неловко поправляя одеяло на ногах Джисона. — Давай не будем. Тебе отдыхать надо, восстанавливаться. Врач сказал, никаких нервов. Джисон ничего не ответил. Он лишь на секунду перестал гладить Минхо по волосам, и эта короткая пауза обожгла Минхо сильнее любых криков. Джисон не стал устраивать истерик. Он промолчал о том, что именно та сцена в каюте стала последней каплей, из-за которой он всыпал себе смертельную дозу. Это признание он оставил на потом. Это будет его главным козырем, когда придет время заставить Минхо принадлежать ему без остатка.