Tae

После исчезновения Соён прошло две недели. Каждое утро Чонгук давал себе обещание: сегодня я не буду на него смотреть. Сегодня я сосредоточусь на учёбе. Сегодня я буду нормальным. И каждый день он нарушал обещание в течение первых десяти минут после прихода в школу. Тэхён, чувствуя на себе взгляд Чона, начал появляться рядом с ним с пугающей регулярностью. В понедельник он «случайно» оказался в той же очереди в столовой и предложил Чонгуку взять дополнительную порцию риса. Во вторник он подсел к нему в библиотеке, хотя свободных мест было полно, и прошептал: «Ты сегодня хорошо пахнешь». Чонгук тогда так резко отодвинулся, что едва не упал вместе со стулом. В среду Тэхён оставил на его парте бутылочку бананового молока, который Чон обычно покупал в магазине у станции. На коробке фломастером было выведено: «Для Чонгука. Улыбнись хотя бы раз сегодня». На вкус молоко оказалось обычным. Это почему-то расстроило его сильнее, чем если бы бутылочка оказалась полна крови.

◽

— Ты влюбился в него, что ли? — спросил Чимин в четверг, когда они сидели на подоконнике на третьем этаже. Пак болтал ногами и грыз яблоко. Чон смотрел в окно на школьный двор. — С чего ты взял? — Ты только о нём и говоришь. «Тэхён сегодня долго смотрел на меня», «Тэхён подошёл ко мне», «Тэхён купил мне молоко». — Чимин усмехнулся, откусил кусок яблока, прожевал. — Сам не замечаешь? Ты помешан на нём. — Я не помешан. Он просто странный. В нём есть что-то... неправильное. — Да? — Чимин рассмеялся. — Красивый парень угощает тебя сладостями. О да, он настоящий маньяк. Беги, Чонгук, беги. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Как объяснить, что Тэхён умер дважды на его глазах? Как объяснить, что Юна вонзила ножницы Тэхёну в горло, а через три дня он сидел за партой как ни в чём не бывало? Как объяснить, что Соён столкнула его с крыши, и Чонгук слышал, как хрустнули кости, а в понедельник Тэхён снова улыбался? Объяснение звучало бы как бред сумасшедшего. — Забудь, — сказал Чон и спрыгнул с подоконника. Именно в этот момент он увидел Хёджон внизу, во дворе, с блокнотом в руках. Художница из параллельного класса. Взгляд девушки был прикован к Тэхёну, который разговаривал с учителем физкультуры неподалеку. Она не отводила глаз, пока Ким не скрылся за дверью. Только тогда Хёджон выдохнула и начала рисовать. Чонгуку не нужно было видеть рисунок, чтобы понять: на нём будет Тэхён.

◽

Через три дня Чонгук шёл в туалет на третьем этаже и застал их в коридоре. Хёджон стояла перед Тэхёном, протягивая ему свёрнутый в трубку лист ватмана. Её пальцы дрожали. Лицо пылало румянцем. — Я... я нарисовала это для тебя! Ты не обязан принимать, если не хочешь.. Тэхён взял рисунок. Развернул. Чонгук, стоявший за углом, не должен был смотреть — но смотрел. Хёджон была талантлива. Тэхён на рисунке улыбался своей пустой улыбкой, которую Чон видел каждый день, но в чёрно-белом исполнении она казалась ещё более жуткой. Глаза — две дыры в реальность. Родинка под правым глазом — как точка невозврата. — Красиво, — сказал Тэхён. Хёджон просияла. — Правда? — Правда, — Тэхён свернул рисунок, даже не взглянув на него второй раз. — Спасибо. Он уже поворачивался, чтобы уйти, но Хёджон сделала шаг вперёд. Её рука легла на рукав его пиджака. — Тэхён... я хочу быть с тобой. Я знаю, что это прозвучит глупо, потому что мы почти не знакомы, но я... я думаю о тебе каждую секунду. Я просыпаюсь и рисую тебя. Я засыпаю и вижу тебя во сне. Я не могу дышать, когда тебя нет рядом. Пожалуйста. Дай мне шанс. — Хорошо. Чонгук почувствовал, как что-то острое вонзилось ему в грудь. Позже он осознал, что то была ревность.

◽

Отношения Хёджон и Тэхёна длились ровно восемь дней. Чонгук наблюдал за ними с тем же болезненным вниманием, с каким раньше следил за Юной и Соён. Хёджон дарила Тэхёну рисунки каждый день. Портреты, наброски, акварели. И каждый раз он принимал её подарки, клал в рюкзак, порой даже не взглянув на них толком. Хёджон начала пропускать уроки рисования, перестала разговаривать с подругами — те сначала обижались, потом перестали замечать её отсутствие. Она перестала есть — Чонгук видел, как её ключицы выпирают всё сильнее, а под глазами залегают тени. Она не замечала ничего, кроме Тэхёна.

◽

В среду, на восьмой день, Хёджон пришла в школу с большим чертёжным ножом в рюкзаке. Чонгук заметил это случайно — она выронила ключи, наклоняясь, и лямка рюкзака соскользнула с плеча, открыв металлическое лезвие, блеснувшее в свете ламп. После четвёртого урока она попросила Тэхёна подняться с ней на крышу. Он согласился. Чонгук последовал за ними на расстоянии. На крыше было ветрено. Небо затянули серые облака. Хёджон достала нож. Лезвие тускло блеснуло. — Ты меня не любишь, — впервые за всё время Чонгук услышал в её голосе сталь. — Да, не люблю. — Я так и знала. Хёджон нападала неистово, хаотично вонзая нож снова и снова, в плечо, в руку, в живот. Кровь брызгала на её лицо, на руки. Чонгук слышал, как лезвие входит в плоть с влажным, чавкающим звуком. Тэхён упал на колени. Потом на спину. Глаза его оставались открытыми и смотрели в небо. Хёджон бросила нож и убежала прочь. Чонгук не подошёл к телу. Это бессмысленно. Тэхён вернётся. Он всегда возвращается.

◽

В четверг Тэхён пришёл в школу. Чонгук нисколько не удивился. Удивление требует веры в нормальный порядок вещей, а Чон больше не верил. Порядок вещей был таким: Тэхён умирал. Тэхён возвращался. Девушки исчезали. Мир продолжал вращаться, потому что миру было всё равно. Никто не помнил Хёджон. Чонгук проверил. Спросил у её одноклассницы: — Ты не знаешь, куда пропала Хёджон? Девушка посмотрела на него с недоумением. — Кто? — переспросила она. Чонгук не стал уточнять.

◽

После уроков Чон задержался в школе, бездумно шагая по коридору. Остановился он только когда оказался в тупике — в конце длинного коридора на первом этаже, где почти никто не ходил. Там было большое окно, во всю стену. За ним темнел школьный двор, а дальше — лес, подступавший к воротам. Чонгук прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Мысли вновь заполонили голову. Тэхён умирает. Снова. Снова. Снова. Чонгук открыл глаза. В стекле отражался его собственный силуэт — бледный, худой, с провалившимися щеками и тёмными кругами под глазами. Он выглядел как призрак. Может, он и был призраком? Может, он умер от шока в тот самый момент, когда ножницы Юны вошли в горло Тэхёна, и всё, что происходит сейчас, — это посмертная агония его сознания? Он умирает от рук тех, кто любит его. Кого он заставляет полюбить себя. И каждую смерть он встречает с улыбкой. Три смерти. Три девушки. Три вернувшихся Тэхёна. Чонгук провёл ладонью по стеклу. Оно покрылось мутным отпечатком. Он не боится смерти. Потому что для него смерть — не конец. Она — часть цикла. Как смена дня и ночи. Как приливы и отливы. Но стоит ли вечная жизнь того? Вечная молодость. Физическое бессмертие. Способность возрождаться из капли крови, из волоса, из осколка кости. Звучит как дар свыше. Или как мечта, о которой молятся умирающие от старости. Но Чонгук видел оборотную сторону. Ты никогда не умрёшь. Но ты никогда и не будешь жить по-настоящему. Потому что каждый, кто приблизится к тебе, в конце концов возьмёт в руки нож. Тэхён не может любить — или, по крайней мере, не может быть любимым без того, чтобы эта любовь не превратилась в ненависть, в безумие, в убийство. Он заперт в клетке из чужой одержимости. Чонгук подумал о Сизифе. О том, кто вечно катит камень в гору, только чтобы тот снова скатывался вниз. Тэхён был Сизифом. Его камень — собственная красота. Гора — сердца тех, кто в него влюбляется. Каждый восторженный взгляд — ещё один шаг к неминуемому финалу. Каждое «ты прекрасен» — приговор. Каждое «я люблю тебя» — занесённый нож. Чонгук закрыл глаза. В темноте он увидел Тэхёна — не таким, каким его видели другие. Не красивым, не загадочным, не притягательным. Уставшим. Одиноким. Сломанным. Запертым в цикле, который не остановить. Когда он открыл глаза, в стекле отражалось не только его лицо. Тэхён стоял у него за спиной. Чонгук не обернулся. — Я думал о тебе, — сказал Чон. — О чём именно? — О том, что с тобой не так. Тэхён усмехнулся. — И к какому выводу ты пришёл? Чонгук развернулся. Теперь они стояли лицом к лицу. Тэхён был в двух шагах. — Ты не человек. Тэхён не ответил. В его пустых глазах Чонгук не увидел ни подтверждения, ни отрицания. — Ты умираешь и возвращаешься. Ты заперт в цикле, из которого нет выхода. Ты будешь умирать снова и снова, и каждый раз, когда ты возвращаешься, ты теряешь ещё одну часть себя. Пока не останется ничего, кроме... пустоты. — Забавно. Обычно все думают только о себе. О своей любви. О своей боли. О том, как сильно я их ранил. Но никто никогда не спрашивал, каково мне. — Потому что ты не выглядишь так, будто тебе больно. Ты всегда улыбаешься. — А что мне делать? Плакать? Покоя для меня не существует. Не было. И не будет. — Это несправедливо. — Справедливость? — Тэхён рассмеялся. — Ты видел, как меня резали ножницами. Как сбрасывали с крыши. Как закалывали ножом. И после всего этого ты говоришь о справедливости? Чонгук не ответил. Глядя на Тэхёна, Чон понимал и Юну, и Соён, и Хёджон. Потому что внутри него самого, глубоко-глубоко, под слоями страха и отвращения, жило то же самое желание. Присвоить. Завладеть. Сделать своим. Не дождавшись ответа, Тэхён ушёл. Чонгук смотрел ему вслед, пока чужой силуэт не растворился в темноте. Он опустился на пол, прислонившись спиной к холодному стеклу. Красота Тэхёна убийственна. Ему было знакомо это желание. Хотеть смотреть. Хотеть касаться. Хотеть обладать. Хотеть, чтобы Тэхён любил только его. А на самом дне, свёрнувшись клубком, кроилась нечто иное. Жажда убить Ким Тэхёна. Отнюдь не из ненависти, нет! Из любви, которая не терпит соперников. Из любви, которая хочет владеть навсегда, даже если «навсегда» означает только смерть.