Эхо забытых коридоров

​Голос Юнги, доносившийся из динамиков планшета, казался Чимину громом среди ясного неба. Он застыл, не в силах даже моргнуть, чувствуя, как каждая клеточка его тела, еще полчаса назад горевшая от ласк Чонгука, теперь превращается в лед. «Как дела, Чим?» — эта фраза, произнесенная с той самой небрежной интонацией, пробудила в нем целый рой воспоминаний, которые он годами пытался похоронить. ​— Вы... вы знакомы? — Голос Чонгука прозвучал подозрительно тихо. ​Чимин почувствовал, как пальцы младшего на его ладони сжались чуть сильнее, чем обычно. Чонгук смотрел то на экран, то на застывшее лицо своего хёна, и в его глазах, обычно таких ясных, начало зарождаться смутное беспокойство. Он никогда не видел Чимина таким. Не просто удивленным, а выбитым из колеи, будто он увидел призрака. ​— Мы... были одноклассниками, — выдавил из себя Чимин, с трудом заставляя свои голосовые связки работать. Он постарался выдавить подобие улыбки, но она вышла кривой и вымученной. — Очень давно. Я просто не ожидал увидеть тебя здесь, Юнги-хён. ​Юнги на экране слегка склонил голову набок. Его взгляд, острый и холодный, казалось, игнорировал присутствие Чонгука и Хосока. Он смотрел только на Чимина, и в этом взгляде читалось нескрываемое торжество. ​— Надо же, ты помнишь, как меня зовут, — Юнги едва заметно усмехнулся, поправляя микрофон. — А я думал, ты стер всё, что связано со школой, как плохую запись в тетради. Хосок сказал, ты теперь большой человек, танцор. Рад за тебя. ​Хосок, сидевший напротив с невозмутимым видом, действительно закинул в рот очередную горсть попкорна. Он переводил взгляд с планшета на Чимина, а затем на Чонгука, чья челюсть была плотно сжата. Хоби был единственным, кто знал всю предысторию этого «стекла», и сейчас он наслаждался постановкой, которую сам же и срежиссировал. ​— Так вы вместе учились? — Чонгук всё же вклинился в разговор, подаваясь вперед и закрывая собой Чимина от объектива камеры, словно пытаясь защитить его от этого ледяного взгляда. — Приятно познакомиться, я Чон Чонгук. Парень Чимина. ​Наступила секундная тишина, ставшая почти осязаемой. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Юнги на экране замер, и его лицо на мгновение превратилось в непроницаемую маску. Затем его губы снова искривились в подобии улыбки, которая не коснулась глаз. ​— Парень? — повторил Юнги, будто пробуя слово на вкус. — Понятно. Чимин-а всегда любил... надежные варианты. ​— Так, ну всё, хватит ностальгии! — Хосок вмешался как раз вовремя, забирая планшет. — Юнги-я, иди дописывай свой бит, встретимся уже через два дня, когда ты приземлишься. А нам пора праздновать! ​Экран погас, но напряжение в комнате никуда не исчезло. Оно повисло в воздухе тяжелым смогом. Чимин чувствовал, как его подташнивает. Он резко встал, едва не задев столик. ​— Я... мне нужно в туалет. Извините. ​Он почти сбежал из комнаты, не оглядываясь. Запершись в ванной Хосока, Чимин включил ледяную воду и плеснул себе в лицо. В ушах всё еще звучало: «Как дела, Чим?». Перед глазами стояли кадры из школы: как Юнги прижимал его к стене в пустом классе, как пахло от него дождем и металлом, и как Чимин рыдал в подушку, когда Юнги уехал, не сказав ни слова. ​Тем временем в гостиной Чонгук остался наедине с Хосоком и Тэхёном. Тэхён, до этого молча жевавший чипсы, наконец подал голос: — Слушай, Гук-и, не бери в голову. Юнги-хён всегда был таким... специфическим. У него манера общения — как у кактуса. ​Чонгук не ответил. Он смотрел на закрытую дверь ванной. Его интуиция, которая никогда не подводила его на ринге или в танцевальном зале, сейчас буквально кричала. Он видел реакцию Чимина. Он видел этот страх, смешанный с чем-то еще, более глубоким и опасным. ​— Хоби-хён, — тихо спросил Чонгук, не оборачиваясь. — Они были просто одноклассниками? ​Хосок замер с бокалом в руке. Он знал, что если скажет правду сейчас, вечеринка превратится в поле боя. Но он также знал, что ложь в этой компании долго не живет. ​— Ну... они были близки, — уклончиво ответил Хосок, стараясь не смотреть Чонгуку в глаза. — Знаешь, первая любовь, всё такое. Это было сто лет назад, Чонгук-а. Забудь. ​«Первая любовь», — эти слова отозвались в сознании Чонгука глухим ударом. Он вспомнил ту коробку, которую Чимин прятал утром. Вспомнил его странную заминку. Всё начало складываться в одну картинку, от которой во рту стало горько. ​Когда Чимин вернулся в комнату, он выглядел спокойнее, но его глаза оставались потухшими. Чонгук тут же поднялся и обнял его за плечи, притягивая к себе. Это было собственническое движение, демонстрация силы. ​— Хён, ты в порядке? — прошептал он, заглядывая Чимину в лицо. — Если хочешь, мы можем уйти прямо сейчас. ​Чимин посмотрел на него и на мгновение почувствовал укол совести. Чонгук был таким хорошим. Таким преданным. Он не заслуживал того, чтобы стать частью этой драмы. ​— Нет, всё хорошо, Гук-и. Давай останемся. ​Но вечер был испорчен. В углу комнаты Хосок уже доставал новую пачку попкорна, переглядываясь с Тэхёном. Тэхён лишь покачал головой, понимая, что это только начало конца. Он еще не знал, что очень скоро ему самому придется стать для Чонгука тем, кто будет собирать его разбитое сердце по кусочкам. ​А где-то в аэропорту другого города Мин Юнги закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла ожидания. Он не собирался просто «навещать друзей». Он возвращался, чтобы забрать то, что считал своим по праву первой искры. И никакой «надежный вариант» не стоял у него на пути. ​Вечер у Хосока продолжался, но для Чимина звуки музыки превратились в невнятный гул, а лица друзей — в размытые пятна. Он сидел на диване, чувствуя на своем плече тяжелую, собственническую руку Чонгука. Младший не отпускал его ни на секунду, будто физический контакт мог удержать Чимина от того, чтобы тот не растворился в пространстве. Чонгук то и дело подносил к губам Чимина стакан с соком, заставлял съесть кусочек пиццы, шутил громче обычного, но в его движениях сквозила нервозность. Он пытался заполнить собой всё пространство, вытеснить образ бледного человека с экрана, который одним своим «Как дела, Чим?» разрушил их покой. ​— Хён, ты почти ничего не съел, — негромко сказал Чонгук, склонившись к самому уху Чимина. В его голосе не было упрека, только болезненная забота. — Давай уедем? Тебе явно нехорошо. ​Чимин посмотрел на него и почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он видел, как Чонгук старается. Видел, как тот напряжен. И больше всего на свете Чимину хотелось сейчас оказаться в той самой школе, в том самом пыльном классе, чтобы просто спросить Юнги: «Зачем? Зачем ты вернулся именно сейчас?». ​— Да, Гук-и, давай уедем, — выдохнул Чимин, поднимаясь. ​Прощание было коротким. Хосок, провожая их до двери, обменялся с Чимином коротким, многозначительным взглядом. В этом взгляде не было осуждения, только немое «я предупреждал, что прошлое не спит». Тэхён лишь помахал им рукой из глубины комнаты, на мгновение задержав взгляд на Чонгуке — в этом взгляде уже читалось странное сочувствие, которое Чонгук пока не мог расшифровать. ​Путь домой прошел в гнетущей тишине. Чонгук гнал машину по ночным улицам Сеула, крепко сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели. Он не задавал вопросов, и эта тишина была стократ хуже любого скандала. Чимин смотрел в окно на бегущие огни города, и в каждом отражении ему мерещилась тонкая нить дыма от сигареты Юнги. ​Когда они вошли в квартиру, Чонгук не стал включать основной свет. В полумраке прихожей он просто прижал Чимина к двери, упираясь лбом в его лоб. ​— Это он, да? — голос Чонгука надломился. — Тот парень из коробки. Тот, чье фото ты прятал сегодня утром. ​Чимин закрыл глаза. Лгать не было смысла — Чонгук был слишком проницателен, когда дело касалось чувств. — Это было очень давно, Чонгук-а. Мы были детьми. ​— Дети не смотрят так, как он смотрел на тебя через экран, — Чонгук отстранился, в его глазах блеснула обида. — И дети не бледнеют так, будто из них выкачали всю кровь, просто услышав имя «старого знакомого». Чимин, я не дурак. Я вижу, что между вами что-то осталось. Что-то, о чем ты мне никогда не рассказывал. ​— Потому что рассказывать нечего! — вдруг вспыхнул Чимин, и его голос сорвался на крик. — Он просто уехал! Исчез! Он разбил мне сердце, когда мне было семнадцать, и я склеивал его годами, пока не встретил тебя! Что ты хочешь услышать? Что я всё еще чувствую ту боль? Да, чувствую! Но это не значит, что я не люблю тебя! ​Чонгук замер. Слова о разбитом сердце ударили его сильнее, чем если бы Чимин признался в измене. Он понял, что всё это время он строил их счастье на пепелище, которое всё еще тлело. ​— Я люблю тебя, — повторил Чимин уже тише, делая шаг к нему и обвивая руками его шею. — Пожалуйста, не дай этому всё испортить. Ты — моё настоящее. ​Чонгук ничего не ответил, он просто подхватил Чимина под бедра и понес в спальню. В эту ночь их близость была другой. В ней не было утренней легкости или нежности. Это была отчаянная, почти болезненная попытка Чонгука доказать самому себе, что Чимин принадлежит ему. Он оставлял на теле старшего яркие засосы, кусал его плечи, шептал «ты мой, только мой», будто ставя клеймо. Чимин отвечал с такой же неистовой страстью, срывая голос, выгибаясь навстречу, пытаясь через эту физическую боль заглушить ментальную. ​Но даже когда они лежали в темноте, измотанные и мокрые от пота, Чимин чувствовал: это не помогло. Чонгук уснул, прижимая его к себе так крепко, что было трудно дышать, а Чимин лежал с открытыми глазами. ​В его голове, вопреки всему, крутилась только одна мысль: «Через два дня он будет здесь». И внизу живота, вопреки логике и преданности Чонгуку, разгоралось то самое безумное, запретное влечение, которое невозможно было контролировать. Это не был секс, это была химия крови, старая зависимость, которая вернулась с новой силой. ​А на тумбочке завибрировал телефон Чимина. Короткое сообщение в мессенджере от неизвестного номера: «Плохо врешь, Чим-а. Твои глаза всё еще говорят мне "да". До встречи через сорок восемь часов». ​Чимин судорожно заблокировал экран, чувствуя, как его начинает трясти. Война началась, и первой жертвой в ней станет их с Чонгуком уютный мир.