Эхо забытых коридоров

​Следующие сорок восемь часов превратились для Чимина в затяжной прыжок без парашюта. Он старался быть образцовым партнером: готовил Чонгуку завтраки, смеялся над его шутками и даже сам инициировал близость, пытаясь заглушить нарастающий гул в голове. Чонгук, казалось, немного расслабился, приняв эту внезапную порцию нежности за знак того, что «призрак прошлого» изгнан. Он не знал, что каждое прикосновение Чимина было пропитано отчаянием, а сообщение от неизвестного номера было перечитано столько раз, что слова выжглись на сетчатке глаз. ​День «X» наступил внезапно. Хосок устроил встречу в небольшом, закрытом баре «для своих». Полумрак, запах дорогого виски и тяжелые кожаные кресла — идеальная декорация для драмы, которая вот-вот должна была развернуться. ​Чимин и Чонгук вошли в бар, крепко держась за руки. Чонгук выглядел великолепно: черная кожаная куртка, уверенный взгляд, рука, по-хозяйски лежащая на талии Чимина. Он шел туда как победитель, готовый защитить свою территорию. Чимин же чувствовал себя так, будто идет на эшафот, нацепив на лицо маску спокойствия. ​— О, а вот и наши голубчики! — Хосок помахал им из самого дальнего угла. ​Рядом с ним на диване сидел Тэхён, лениво помешивая коктейль трубочкой. Он бросил на вошедших короткий взгляд и как-то странно, почти сочувственно, улыбнулся Чонгуку. Но всё внимание Чимина было приковано к фигуре, сидевшей спиной к ним. ​Человек в объемном черном худи медленно развернулся вместе с креслом. В полумраке бара его кожа казалась почти фарфоровой, а глаза — двумя темными провалами, в которых горел опасный огонек. Юнги не встал. Он просто откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и выпустил изо рта тонкую струю сигаретного дыма, игнорируя табличку «не курить». ​— Привет, — произнес он, и этот низкий, прокуренный голос заставил Чимина вздрогнуть. — Вы опоздали. Опять. ​— Пробки, — коротко отрезал Чонгук, усаживая Чимина на диван и садясь рядом так, чтобы буквально перекрыть Юнги обзор. — С возвращением, Юнги-хён. Надеюсь, полет был мягким. ​Юнги проигнорировал вежливость младшего. Он смотрел мимо Чонгука, прямо в глаза Чимина, который сидел, вцепившись пальцами в край своей куртки. ​— Ты изменился, Чимин-а, — Юнги прищурился, и в его голосе проскользнула та самая интонация, от которой у Чимина в школе подгибались колени. — Стал... мягче. Или это просто обертка такая? ​— Мы все меняемся за семь лет, Юнги, — голос Чимина дрогнул, но он выдержал этот взгляд. — Рад, что ты в порядке. ​Вечер потек по очень странному сценарию. Хосок, как и обещал, заказал гору закусок и просто сидел в центре, переводя взгляд с одного на другого, будто смотрел теннисный матч, где ставкой были чьи-то жизни. Тэхён подсел поближе к Чонгуку, пытаясь отвлечь его разговорами о новых кроссовках и играх, но Чонгук был весь во внимании. Он чувствовал, как воздух между Чимином и Юнги буквально вибрирует. ​Это не была измена. Никто никого не касался. Но та химия, которая вспыхнула в комнате, была почти физически ощутимой. Юнги не нужно было делать ничего особенного. Он просто бросал короткие фразы, понятные только им двоим: напоминания о старом музыкальном классе, о дождливых вечерах, о песнях, которые они слушали в одних наушниках. Каждое слово было как точный удар скальпелем по отношениям Чигуков. ​— Помнишь ту мелодию, которую я никак не мог дописать? — внезапно спросил Юнги, подаваясь вперед. — Я закончил её в Нью-Йорке. Она называется «Пепел». Она о том, как трудно убить то, что было рождено в огне. ​Чимин почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он знал, о чем эта песня. Он слышал её в своей голове каждую ночь. ​Чонгук, который до этого держался, вдруг резко поставил стакан на стол. Стук был громким и сухим. — Знаете, хён, — Чонгук посмотрел прямо на Юнги, и в его взгляде больше не было уважения к старшему. — Красивые метафоры. Но пепел — это то, что остается после смерти. А у нас с Чимином всё живое. И очень теплое. Тебе, наверное, непривычно это видеть после стольких лет одиночества в Нью-Йорке. ​Юнги лишь криво усмехнулся, затушив сигарету о край пепельницы. — Жизнь — штука переменчивая, малец. Сегодня тепло, а завтра — ледниковый период. ​Напряжение достигло апогея, когда Чимин встал, чтобы сходить к барной стойке за водой. Он надеялся на минуту передышки, но не успел он сделать и пяти шагов, как Юнги оказался рядом. Он двигался бесшумно, как тень. ​Юнги перехватил его у самого края стойки, оттесняя в неосвещенный угол коридора. Он не касался его, но его присутствие ощущалось как электрический разряд. ​— Уйди, Юнги, — прошептал Чимин, глядя в пол. — Чонгук увидит. ​— Пусть видит, — Юнги наклонился к самому его уху, и Чимин почувствовал запах мяты и табака. — Ты можешь сколько угодно спать с ним в одной кровати, Чим-а. Можешь даже позволять ему ставить на себе клейма. Но мы оба знаем, чье имя ты вскрикиваешь, когда тебе действительно срывает крышу. Твоё тело помнит мои руки лучше, чем свои собственные. ​— Замолчи... — Чимин поднял глаза, полные слез и ярости, но столкнулся с таким безумным, обжигающим влечением в глазах Юнги, что его собственные аргументы рассыпались в прах. ​Между ними не было поцелуя. Только этот невыносимый, долгий контакт глаз, в котором было больше секса и страсти, чем во всем, что Чимин испытывал за последние годы. Это было влечение на уровне атомов. Дикое. Разрушительное. ​И в этот момент из-за угла вышел Чонгук. ​Он замер, глядя на них. Юнги даже не отстранился, лишь бросил на младшего холодный, вызывающий взгляд. Чонгук смотрел на Чимина — на его покрасневшее лицо, на расширенные зрачки, на то, как он тяжело дышит, просто стоя рядом с Юнги. ​В этот момент Чонгук всё понял. Ему не нужны были признания. Он увидел ту самую химию, против которой у него не было оружия. Его сердце, такое большое и преданное, в этот миг дало огромную трещину. ​— Нам пора домой, Чимин, — голос Чонгука был мертвенно спокойным. ​Хосок в зале, наблюдая за этой сценой издалека, медленно отставил попкорн. — Началось, — тихо сказал он Тэхёну. — Теперь пути назад нет. Дорога домой превратилась в пытку. Чонгук молчал, и это молчание было тяжелее свинца. Он вел машину так же уверенно, как и всегда, но Чимин видел, с какой силой его пальцы сжимают руль — кожа на костяшках натянулась до белизны, а вены на предплечьях вздулись от напряжения. Чимин сидел в пассажирском кресле, сжавшись в комок, и чувствовал, как его собственное тело предательски горит в тех местах, где секундами ранее ощущалось присутствие Юнги. Воздух в салоне казался наэлектризованным: одно слово, один неверный вздох — и всё взлетит на воздух. ​Когда они вошли в квартиру, Чонгук не стал снимать куртку. Он прошел в центр гостиной и обернулся к Чимину. В тусклом свете ночного города, проникавшем сквозь панорамные окна, его лицо казалось высеченным из камня. ​— Не подходи ко мне, — тихо произнес Чонгук, когда Чимин сделал робкий шаг вперед, пытаясь коснуться его руки. — Просто... стой там. ​— Чонгук-а, это не то, что ты думаешь... — голос Чимина дрогнул, и он сам возненавидел себя за эту жалкую, предсказуемую ложь. ​— А что я должен думать, хён? — Чонгук резко вскинул голову, и в его глазах блеснули слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Я видел твои глаза. Я видел, как ты дышал, когда он стоял рядом. Знаешь, что самое больное? Не то, что он там был. А то, что в этот момент ты даже не вспомнил, что я существую. Ты был там, в том коридоре, только с ним. И это длится не пять минут, Чимин. Это длится всю неделю. Ты здесь, со мной, но твои мысли... твоя душа... они где-то в другом месте. ​Чимин закрыл лицо ладонями, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Ему хотелось закричать, что он любит Чонгука, что он ценит каждый их день, но правда, горькая и удушливая, стояла комом в горле. Юнги не просто вернулся — он вскрыл старую рану, которая, как оказалось, никогда не заживала. ​— Он сказал, что я — «надежный вариант», — горько усмехнулся Чонгук, и этот звук полоснул Чимина по сердцу. — И самое страшное, что он прав, да? Я тот, кто всегда рядом. Кто заваривает тебе чай, когда ты болеешь. Кто ценит каждый твой шаг. А он... он тот, кто заставляет твое сердце биться так, будто оно хочет выпрыгнуть из груди. Я даю тебе уют, Чимин. А он дает тебе огонь. И ты готов сгореть в нем, верно? ​— Нет! Это не так! — Чимин сорвался на рыдания, падая на колени прямо посреди комнаты. — Я боюсь его, Чонгук! Я боюсь того, что он со мной делает! Пожалуйста, не бросай меня... Чонгук стоял у окна, и его плечи мелко подрагивали — не от плача, а от ярости, которую он пытался подавить, чтобы не напугать Чимина. Когда Чимин упал на колени, умоляя не бросать его, Чонгук резко обернулся. В его глазах больше не было той мягкой щенячьей нежности. Там была пустота, смешанная с разочарованием. ​— Ты просишь меня не бросать тебя? — Чонгук подошел к нему, и на этот раз его шаги были тяжелыми. Он рывком поднял Чимина за локти, заставляя встать и смотреть прямо в глаза. — А ты сам-то здесь, Чимин? Ты просишь меня остаться, но позволяешь ему забираться тебе под кожу. ​Он сжал пальцы на предплечьях Чимина чуть сильнее, чем следовало. — Я не отпускаю тебя. Слышишь? Я не отдам тебя ему так просто, только потому что он решил вернуться и поиграть в «первую любовь». Но я не буду твоим щитом от самого себя. ​Чонгук отпустил его так же резко, как и схватил, и отошел к двери. — Завтра ты пойдешь к нему. Я знаю, что он позовет тебя. И ты пойдешь, Чимин-а, потому что иначе ты сгнивешь изнутри от этого любопытства. Иди. Посмотри ему в глаза. Почувствуй всё, что хочешь почувствовать. А потом вернись домой и скажи мне в лицо, стою ли я того, чтобы ты остался. Это не свобода, хён. Это твой последний шанс не разрушить нас окончательно. Впервые за долгое время. Чимин метался по их огромной кровати, задыхаясь от чувства вины, а Чонгук сидел на балконе, глядя на спящий Сеул. ​В это же время в своем гостиничном номере Мин Юнги сидел перед фортепиано, перебирая клавиши. Он не спал. На его губах блуждала та самая циничная ухмылка. Он знал, что сегодня вечером он заложил под фундамент дома Чигуков динамит. Теперь оставалось только ждать, когда фитиль догорит до конца. Он взял телефон и набрал номер Тэхёна. ​— Эй, Тэ, — хрипло произнес Юнги в трубку. — Твой друг, Чонгук... присмотри за ним. В ближайшее время ему будет очень хреново. А мне нужно, чтобы Чимин остался один на один со своим прошлым. ​Тэхён, лежа в своей постели и глядя в потолок, лишь тяжело вздохнул. Он понимал, что становится частью игры, в которой нет победителей. — Ты жестокий человек, хён, — ответил Тэхён. ​— Нет, Тэ. Я просто возвращаю своё. ​На следующее утро война перешла в активную фазу. Чимин получил огромный букет белых лилий — цветов, которые он ненавидел в школе, но которые Юнги всегда дарил ему «назло». Внутри была записка, написанная тем самым корявым почерком: «Сегодня в восемь на нашей крыше. Приди, или я приду к вам домой и сам всё расскажу Чонгуку. Ты ведь этого не хочешь?» ​Чимин скомкал записку, чувствуя, как его охватывает паника. Юнги шел напролом, не считаясь с потерями. И самое страшное было в том, что внутри Чимина, где-то за слоями страха и вины, маленькая часть его ликовала. Одержимость начинала брать свое.