Эхо забытых коридоров

​Бар «Синяя полночь» тонул в густом мареве дорогого табака и звуках меланхоличного джаза. Чимин сидел у стойки, и свет ламп, отражаясь в его стакане, рисовал на его лице острые, почти хищные тени. Он выглядел безупречно: черный шелковый пиджак на голое тело, серебряная цепь на шее и взгляд, в котором застыло арктическое спокойствие. Хосок, стоявший по ту сторону стойки, чувствовал, как от Чимина веет холодом, который не в силах растопить даже самый крепкий виски. Намджун, сидевший рядом, задумчиво вертел в пальцах тяжелый стакан, боясь нарушить эту звенящую тишину. ​— Значит, ты уезжаешь, — Намджун наконец поднял глаза на Чимина. — И даже не в Париж? Хосок был уверен, что ты рванешь туда, чтобы устроить им сцену в духе античной трагедии. ​Чимин криво усмехнулся, и эта усмешка была острее бритвы. — Месть — это удел слабых, Джун-а. Пытаться вернуть того, кто уже выбрал другой путь — это унижение. Я еду в Пусан. В старый дом деда на скалах. Мне нужно смыть с себя этот город и всё, что с ним связано. ​— А Юнги? — Хосок подался вперед, понизив голос до шепота. — Он не из тех, кто принимает отказы. Он вложил в тебя слишком много своей больной одержимости, чтобы просто помахать платком на перроне. ​— Юнги — это проблема Юнги, — отрезал Чимин, залпом допивая виски. — Я больше не хочу быть чьим-то трофеем. Ни его, ни Чонгука. Передай им всем, что Пак Чимина больше нет. ​Он поднялся, поправил пиджак и вышел из бара, не оборачиваясь. Ночной Сеул прощался с ним неоновыми огнями и шумом пролетающих машин. Через два часа он уже сидел в поезде, глядя на свое отражение в темном стекле. Он знал, что делает. Это не было бегством — это была стратегическая перегруппировка сил. ​Пусан встретил его штормовым предупреждением. Дом на скале, архитектурный шедевр из стекла и бетона, возвышался над бушующим Японским морем как крепость. Внутри было пусто и холодно. Чимин зашел в огромный зал с панорамными окнами, бросил чемодан на пол и включил свет. Яркие лампы высветили идеальную пустоту. Здесь не было запаха черничных тостов, не было разбросанных вещей Чонгука. Здесь был только он и океан. ​Первую неделю Чимин посвятил танцу. Это был не балет и не контемп — это была физическая экзекуция. Он танцевал до тех пор, пока легкие не начинали гореть, а мышцы не отказывали. Он хотел выжать из своего тела каждую каплю памяти о прикосновениях Чонгука, каждую ноту музыки Юнги. Он спал на матах прямо в зале, укрываясь тонким пледом, и просыпался от грохота волн об утес. Его тело стало сухим и жестким, как натянутая тетива. ​Юнги нашел его на десятый день. Он не стучал — он просто стоял в дверях зала, когда Чимин заканчивал сложную связку, замирая в финальной позе. Юнги выглядел как безумец, которого выпустили из дорогой лечебницы: бледный до синевы, с покрасневшими глазами и растрепанными волосами. На нем было длинное кашемировое пальто, которое теперь казалось слишком тяжелым для его исхудавшего тела. ​— Ты думал, я не найду тебя в этой стеклянной клетке? — голос Юнги сорвался, превращаясь в хрип. — Ты думал, я позволю тебе исчезнуть после всего, что я сделал, чтобы вернуть тебя? ​Чимин медленно выпрямился, стирая пот со лба. Он не выглядел удивленным. Скорее, разочарованным. — Ты предсказуем, Юнги. Ты приехал сюда, чтобы снова заявить свои права? Чтобы рассказать мне, как я тебе принадлежу? Посмотри вокруг. Здесь нет твоих денег. Здесь нет твоей власти. Здесь только я. И я тебя не звал. ​Юнги бросил на пол папку с документами — контракт с легендарным хореографом, о котором мечтал любой танцовщик мира. — Мне плевать на власть! Я не сплю, Чимин! Я закрываю глаза и вижу, как ты танцуешь. Я открываю их — и комната пуста. Ты стал моим воздухом, и я задыхаюсь. Это не любовь, Чимин, это проклятие, и ты виноват в нем не меньше меня! ​Он подошел ближе, его дыхание было прерывистым. Одержимость Юнги была почти осязаемой — она вибрировала в воздухе, заполняя собой всё пространство. — Чонгук в Париже, — выплюнул Юнги имя младшего как ругательство. — Он с Тэхёном. Они ходят по галереям, пьют вино и смеются. Тэхён пишет его портреты, называет его своей музой. Они счастливы, Чимин! Они настоящие, хорошие друзья, которые нашли друг в друге спасение. А мы с тобой — мы в аду. И я не собираюсь гореть там в одиночку. ​Чимин подошел к Юнги вплотную. Между ними было всего несколько сантиметров, и Юнги чувствовал жар, исходящий от тренированного тела младшего. — Ты хочешь гореть со мной? — Чимин улыбнулся, и в этой улыбке было столько холодного вызова, что Юнги невольно затаил дыхание. — Хорошо. Оставайся. Но здесь не будет твоих правил. В этом доме я — бог и дьявол в одном лице. Ты будешь смотреть, как я танцую, но ты не посмеешь коснуться меня, пока я сам этого не захочу. Ты будешь жить моей тишиной. Сможешь? Или твоё хваленое эго сгорит через сутки? ​Юнги схватил его за запястье, сжимая пальцы до боли. — Я выдержу что угодно, лишь бы видеть тебя. ​В ту ночь Юнги остался. Он сидел в углу огромного зала, не снимая пальто, и смотрел, как Чимин снова и снова повторяет одну и ту же связку под шум шторма. Это была пытка для обоих. Юнги сгорал от желания коснуться этой влажной от пота кожи, а Чимин наслаждался тем, что впервые за семь лет он — тот, кто держит поводок. ​А в это время в Париже, в уютном кафе на Монмартре, Чонгук и Тэхён сидели друг напротив друга. Тэхён делал быстрые наброски в блокноте, а Чонгук лениво ковырял вилкой круассан. Они действительно стали лучшими друзьями — теми, кто понимает друг друга без слов. Тэхён не требовал от Чонгука любви, он давал ему пространство для того, чтобы тот мог собрать себя заново. ​— Ты сегодня опять смотрел новости из Пусана, — не поднимая глаз от блокнота, произнес Тэхён. — Там шторм, Гук-и. ​Чонгук вздохнул, откладывая вилку. — Я просто... я просто надеюсь, что он не один в этом шторме, Тэ. Я знаю, Юнги-хён поехал за ним. И мне от этого и легче, и страшнее одновременно. ​Тэхён поднял взгляд — глубокий, мудрый и немного печальный. Он протянул руку и сжал ладонь Чонгука. — Они — две катастрофы, которые должны были столкнуться. А мы с тобой, Гук-и, — мы просто выжившие. Давай наслаждаться этим Парижем. Мы заслужили право на тишину. ​Чонгук кивнул, выдавливая слабую улыбку. Он был благодарен Тэхёну за эту честность. За то, что тот не пытался заменить ему Чимина, а просто был рядом, когда мир казался слишком серым. Но где-то глубоко внутри, под слоями французского глянца, он чувствовал, что их история — всех четверых — еще очень далека от завершения. Шторм в Пусане только начинался.