Эхо забытых коридоров

​Вторая ночь в Пусане была еще более неистовой, чем первая. Океан внизу бесновался, швыряя тонны соленой воды на скалы, и звук ударов проникал сквозь панорамные стекла, резонируя в пустом зале. Юнги сидел на полу, привалившись спиной к холодной бетонной стене. Он не снимал пальто, будто оно было его единственной броней против той тишины, которую навязал ему Чимин. ​Чимин танцевал уже четвертый час. Его движения стали рваными, тяжелыми, пот заливал глаза, а дыхание вырывалось из груди со свистом. Он намеренно доводил себя до изнеможения, пытаясь вытеснить присутствие Юнги из своего сознания, но затылком чувствовал этот немигающий, горячий взгляд. Юнги не просто смотрел — он впитывал каждое движение, каждый изгиб, каждую капельку пота, стекающую по позвоночнику Чимина. ​— Хватит, — голос Юнги прозвучал внезапно, надтреснуто и низко, перекрывая гул шторма. — Ты убьешь себя, Чимин. ​Чимин замер в незаконченном пируэте, тяжело дыша. Он медленно повернулся к Юнги. Волосы прилипли ко лбу, грудь ходила ходуном. В полумраке зала его кожа светилась, как жемчуг. ​— А тебе не этого хотелось? — Чимин вытер пот тыльной стороной ладони, его голос дрожал от усталости. — Чтобы я был полностью в твоей власти? Мертвые не сопротивляются, Юнги. ​Юнги резко поднялся. Его движения, обычно ленивые и вальяжные, сейчас были порывистыми. Он сорвал с себя пальто, швырнув его в угол, и в несколько шагов преодолел расстояние между ними. Он не коснулся Чимина — он просто замер перед ним, и от него исходил такой жар, что Чимину показалось, будто он стоит перед жерлом вулкана. ​— Ты думаешь, я хочу труп? — Юнги почти прорычал это, его лицо было в сантиметре от лица Чимина. — Ты думаешь, мне нужна сломанная кукла? Я приехал сюда, потому что без твоего огня я замерзаю, Чимин! Я ненавижу то, что ты делаешь со мной. Я ненавижу то, что мне плевать на всё — на музыку, на деньги, на весь этот гребаный мир, — если ты не дышишь со мной в одном ритме. ​Он протянул руку, и его пальцы, непривычно дрожащие, едва коснулись влажной щеки Чимина. Это было не властное движение собственника, а жест человека, который касается святыни, боясь, что она рассыплется в прах. ​— Я безумен, — прошептал Юнги, и в его глазах Чимин увидел не только похоть, но и такую бездонную, искреннюю боль, что у него перехватило дыхание. — Я болен тобой. И я не хочу лечиться. Я хочу, чтобы ты был моим адом. И моим раем. ​Чимин смотрел в эти темные, лихорадочные глаза и чувствовал, как его собственная броня начинает плавиться. Он ненавидел Юнги за то, что тот разрушил его покой с Чонгуком, но он не мог отрицать, что только Юнги видел его настоящим. Не «милым Чимин-и», которого нужно оберегать, а этим диким, страстным существом, которое жаждало разрушения. ​— Тогда сожги меня, — выдохнул Чимин, первым сокращая последнее расстояние. ​Это не был поцелуй — это был взрыв. Юнги подхватил его, вжимая в ближайшую стену с такой силой, что у Чимина выбило воздух из легких. Их губы столкнулись в яростной схватке, со вкусом соли, пота и многолетнего ожидания. Юнги целовал его так, будто хотел выпить его душу, его руки блуждали по телу Чимина, сминая кожу, оставляя клейма, заставляя того выгибаться в его руках. ​Здесь не было нежности. Была только первобытная, сокрушительная страсть. Юнги рывком стянул с Чимина тренировочные брюки, его губы спускались ниже, к шее, к ключицам, оставляя яркие отметины. Чимин вцепился в волосы Юнги, откидывая голову назад, и стон, сорвавшийся с его губ, потонул в грохоте очередной волны, ударившей в утес. ​Юнги действовал как одержимый. Он опустил Чимина на мат, нависая сверху, и его взгляд был полон такого обожания и голода, что Чимину стало страшно. Это была любовь человека, который не знает границ. Который готов запереть тебя в золотой клетке, но при этом сам ляжет у этой клетки, чтобы охранять твой сон. ​— Ты... только мой... — выдохнул Юнги, входя в него одним резким, уверенным толчком. ​Чимин вскрикнул, впиваясь ногтями в плечи Юнги. Боль и наслаждение смешались в неразделимый комок. Ритм был рваным, как та музыка, которую Юнги писал для него. Каждое движение было пропитано этой больной, искренней преданностью. Юнги не просто занимался сексом — он заново присваивал себе каждую клетку тела Чимина, выжигая из памяти любые следы Чонгука. ​Когда всё закончилось, они остались лежать на полу, переплетенные руками и ногами. Юнги не отстранился. Он прижал Чимина к себе, укрывая своим телом, и его сердце билось о спину Чимина, как пойманная птица. Он осторожно целовал мокрые волосы Чимина, шепча что-то бессвязное на ухо — признания, которые звучали как клятвы на крови. ​— Я никогда больше не отпущу тебя, — прошептал Юнги. — Даже если ты будешь меня ненавидеть. Даже если ты захочешь уйти. Я буду следовать за тобой тенью. ​Чимин закрыл глаза, слушая шум океана. Он знал, что этот человек — его погибель. Но в этот момент, в объятиях Юнги, он впервые за долгое время почувствовал себя не «половинкой», а целым. Сломанным, грязным, грешным, но живым. ​А в это время в Париже, на террасе отеля, Чонгук и Тэхён пили кофе, глядя на проснувшийся город. Тэхён рисовал что-то в своем альбоме, время от времени бросая взгляд на Чонгука. ​— Ты сегодня тихий, — заметил Тэхён, откладывая карандаш. — О чем думаешь? ​— О том, что шторм в Пусане, должно быть, закончился, — ответил Чонгук, глядя на горизонт. — И о том, что я, кажется, наконец-то начал понимать Юнги-хёна. ​— И что ты понял? — Тэхён прищурился. ​— Что некоторые люди любят так сильно, что это превращается в религию. А я... я просто хотел быть счастливым. Наверное, в этом наша разница. Юнги-хён не ищет счастья. Он ищет Чимина. Любой ценой. ​Тэхён улыбнулся и сжал руку Чонгука. — Мы с тобой, Гук-и, выбрали жизнь. А они выбрали друг друга. Не знаю, что из этого сложнее. ​Над Парижем всходило солнце, обещая ясный день. А в Пусане Юнги и Чимин засыпали под звуки уходящего шторма, связанные невидимыми цепями страсти, которую никто из них не в силах был разорвать. ​Тишина, последовавшая за бурей их тел, была оглушительной. Океан снаружи все еще бесновался, но здесь, в эпицентре их личного хаоса, время застыло. Юнги не отстранился ни на миллиметр. Он лежал, тяжело навалившись на Чимина, зарывшись лицом в изгиб его шеи, и его горячее, рваное дыхание обжигало влажную кожу. Чимин чувствовал, как бешено колотится сердце Юнги — не от физической нагрузки, а от того всепоглощающего, первобытного ужаса, который всегда охватывал старшего при мысли, что этот момент может закончиться. ​— Не уходи... — прошептал Юнги, и этот шепот, сорвавшийся с его искусанных губ, был едва слышен за грохотом волн. — Пожалуйста, Чимин-а... даже если ты сейчас захочешь меня ударить, даже если проклянешь... просто не исчезай. ​Чимин лежал, глядя в темный потолок, по которому плясали блики от далеких молний. Его тело гудело от изнеможения, внизу живота все еще пульсировало тягучим жаром, а на плечах и бедрах уже начинали проступать багровые отметины от пальцев Юнги. Он должен был чувствовать гнев. Должен был оттолкнуть его, напомнить о договоре, о «неделе тишины». Но вместо этого он медленно поднял руку и запустил пальцы в спутанные, влажные волосы Юнги, мягко притягивая его голову еще ближе к себе. ​— Ты такой дурак, Мин Юнги, — выдохнул Чимин, и в его голосе впервые за долгое время прорезалась та самая болезненная нежность, которую он так тщательно пытался вытравить. — Ты разрушил всё. Ты растоптал мою тихую жизнь, ты выгнал меня из моего дома в Сеуле, ты заставил Чонгука смотреть на нас... И ты всё еще боишься, что я уйду? Куда мне идти, если ты выжег всё вокруг на мили вперед? ​Юнги приподнялся на локтях, нависая над Чимином. В полумраке его глаза казались черными провалами, в которых горело нездоровое, лихорадочное пламя. Он смотрел на Чимина так, будто пытался запомнить каждую черточку, каждую родинку, каждую каплю пота на его ключицах. Его ладонь, широкая и непривычно горячая, медленно скользнула по груди Чимина, останавливаясь там, где под ребрами испуганной птицей билось сердце. ​— Я выжгу весь мир, если понадобится, — голос Юнги стал пугающе ровным. — Если это цена за то, чтобы ты смотрел только на меня. Ты называешь это безумием? Пусть так. Но я видел тебя с ним, Чимин. Я видел, как ты затухал. Ты пытался быть «правильным», пытался вписаться в его уютный мирок с завтраками и прогулками под дождем. Но ты не создан для уюта. Ты создан для того, чтобы гореть. И я единственный, кто не боится этого пламени. Потому что я сам состою из него. ​Юнги наклонился и начал медленно, почти благоговейно покрывать поцелуями лицо Чимина. Он целовал его закрытые веки, кончик носа, скулы, пока снова не добрался до губ. На этот раз поцелуй был другим — не яростным захватом, а тягучим, глубоким исследованием, в котором было столько невысказанной любви и мольбы о прощении, что у Чимина защипало в глазах. Юнги кусал его нижнюю губу, тут же слизывая кровь, шептал его имя между вдохами, и его руки, обычно такие уверенные, теперь слегка дрожали, когда он оглаживал узкую талию Чимина. ​— Я никогда не буду любить тебя «правильно», — выдохнул Юнги прямо в губы Чимину. — Я буду ревновать тебя к каждому встречному, я буду проверять твои звонки, я буду сходить с ума, если ты задержишься на репетиции на пять минут. Я ужасный человек, Чимин-а. Я эгоист, я манипулятор, я подонок. Но я люблю тебя так, что у меня кости плавятся. Чонгук любил твой свет. А я... я люблю твою тьму. Я люблю те части тебя, которые ты сам боишься показывать. ​Чимин почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза. Это не была слеза горя. Это было крушение последней плотины. Он понял, что Юнги прав. Чонгук был его спасением, его тихой гаванью, но он никогда не понимал той бездны, которая жила внутри Чимина. Чонгук хотел «исцелить» его, а Юнги... Юнги хотел прыгнуть в эту бездну вместе с ним, держась за руки. ​— Тогда не оставляй меня, — прошептал Чимин, обвивая ногами талию Юнги и притягивая его обратно в кольцо своих объятий. — Если ты пожар — то жги. До пепла. До самого основания. Чтобы ничего не осталось от того, кем я был раньше. ​Юнги издал глухой, гортанный звук, похожий на рык раненого зверя, и снова вошел в него, на этот раз медленно, почти мучительно, стараясь прочувствовать каждое мгновение их слияния. В зале на скале снова воцарился хаос движений, стонов и тяжелого дыхания. Юнги двигался так, будто совершал священный обряд, его глаза не отрывались от глаз Чимина, требуя полной, абсолютной отдачи. Он не просто занимался сексом — он вплавлял себя в Чимина, вытесняя из него всё остальное, заполняя собой каждую пору его кожи, каждую мысль в его голове. ​Они забыли о времени. Забыли о том, что где-то существует Сеул, Париж, Хосок с его интригами и Чонгук со своей новой жизнью. Существовал только этот холодный бетонный пол, жар их тел и бесконечный шторм снаружи, который казался лишь слабым отголоском того, что происходило между ними. ​Когда под утро буря за окном начала утихать, они всё еще лежали на матах, обессиленные и опустошенные. Юнги накрыл их своим тяжелым кашемировым пальто, прижимая Чимина к своей груди. Его пальцы лениво перебирали светлые пряди волос младшего, а Чимин слушал, как мерно и тяжело бьется сердце Юнги. В этом звуке была странная, пугающая стабильность. ​— Мы уедем, — тихо произнес Юнги в предутренние сумерки. — Не в Париж. Не сейчас. Куда захочешь. Хочешь в Исландию? Будем смотреть на ледники и молчать. Хочешь в Марокко? Я куплю тебе дом с садом, где пахнет жасмином. Только ты и я. ​Чимин приподнял голову, глядя на профиль Юнги. Тот выглядел спокойным — впервые за долгое время. Черты лица разгладились, исчезла та хищная напряженность. — Я хочу остаться здесь еще на неделю, — ответил Чимин, притираясь щекой к его плечу. — Хочу, чтобы ты научился готовить этот чертов ужин, о котором мы договорились. Хочу увидеть, как Мин Юнги, гениальный продюсер, будет сражаться со старой плитой. ​Юнги тихо рассмеялся, и этот звук был самым искренним, что Чимин слышал от него за последние семь лет. — Ради тебя я научусь хоть корову доить, Чимин-а. Только не смотри на меня больше тем холодным взглядом. Это единственное, чего я не вынесу. ​Они заснули, когда небо над морем начало окрашиваться в нежно-розовый цвет. В эту ночь они не просто переспали. Они заключили сделку со своими демонами. ​А в Париже, в это же время, Чонгук стоял на балконе и смотрел на утреннюю Эйфелеву башню. Тэхён подошел сзади, набрасывая на его плечи теплый халат. — Ты снова не спал, — мягко заметил Тэхён. ​— Мне приснилось, что море успокоилось, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — Странный сон. Будто что-то очень важное подошло к концу. И что-то страшное началось. ​Тэхён вздохнул и обнял его крепче. — Всё, что должно было случиться — случилось, Гук-и. Пойдем завтракать. Говорят, на соседней улице пекут лучшие круассаны в мире. ​Чонгук кивнул, но в его глазах всё еще отражалось далекое, холодное море Пусана. Он был свободен. Но свобода, как оказалось, имела очень горький привкус одиночества, который не мог перебить даже самый сладкий парижский десерт.