Эхо забытых коридоров

Пусан медленно погружался в сумерки. В доме на скале больше не было шторма, но тишина внутри стала еще более плотной, почти осязаемой. Чимин уснул прямо в гостиной, на той самой новой кровати, которую Юнги приказал привезти. Он выглядел таким хрупким в свете луны — бледная кожа, разметавшиеся по подушке волосы и глубокая складка между бровями, которая не разглаживалась даже во сне. ​Юнги стоял на террасе, прислонившись спиной к стеклянному ограждению. В одной руке у него был стакан с виски, в другой — вибрирующий телефон. Имя на экране заставило его пальцы на мгновение сжаться сильнее. ​Чонгук. ​Юнги бросил взгляд через стекло на спящего Чимина, затем отошел подальше, к самому краю скалы, где шум прибоя мог заглушить его голос. Он нажал «принять». ​— Слушаю, — коротко бросил Юнги. Его голос был холодным, как морская соль. ​— Он с тобой? — голос Чонгука на другом конце линии звучал иначе. В нем больше не было того щенячьего отчаяния, которое Юнги привык слышать в Сеуле. Париж будто добавил голосу младшего веса, металлической твердости. ​— Спим в соседней комнате, — Юнги намеренно выбрал двусмысленную фразу, надеясь уколоть, проверить Чонгука на прочность. — Ты звонишь из Парижа, чтобы спросить о его режиме дня? ​В трубке повисла долгая, тяжелая пауза. Юнги почти слышал, как Чонгук там, во Франции, сжимает кулаки. Но когда младший заговорил снова, его голос был пугающе спокойным. ​— Я звоню не для того, чтобы мериться с тобой правами на него, хён. Мы оба знаем, что Чимин — не вещь. Он выбрал остаться там, с тобой, и я... я принимаю это. Тэхён помог мне понять, что удерживать кого-то насильно — это значит медленно его убивать. ​— Очень благородно с твоей стороны, — съязвил Юнги, делая большой глоток виски. ​— Помолчи и выслушай меня, — резко оборвал его Чонгук. — Ты — пожар, Юнги-хён. Ты всегда им был. Ты горишь сам и сжигаешь всё вокруг. Чимин сейчас сломан, и он тянется к твоему огню, потому что ему холодно. Но если ты... если ты хоть раз используешь его слабость против него. Если ты сорвешься на свои старые замашки, начнешь его подавлять или снова заставишь плакать так, как он плакал в ту ночь в баре... Клянусь, хён, мне плевать на наше прошлое, на группу и на то, сколько ты для меня сделал. Я уничтожу тебя. ​Юнги почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал Чонгука с тринадцати лет, но никогда не слышал в его голосе такой тихой, ледяной угрозы. ​— Ты расплатишься за каждую его слезу, — продолжал Чонгук. — Теперь у него есть я. Не как парень, а как человек, который знает все твои слабые места. Я не позволю тебе его сожрать, Юнги. Ты меня понял? ​Юнги медленно повернулся к дому. Сквозь стекло он видел, как Чимин беспокойно заворочался во сне, сжимая в руках край одеяла. Сердце Юнги пропустило удар. Эта одержимость, эта жажда обладания никуда не делась, но слова Чонгука попали в самую цель. ​— Я его не сожру, Гук-и, — тихо, почти по-настоящему искренне ответил Юнги. — Я им дышу. А ты... ты просто продолжай рисовать свой Париж. О нем я позабочусь сам. ​Юнги сбросил вызов и еще долго стоял, глядя на темную воду. Он понимал, что этот звонок был официальным объявлением мира на условиях войны. ​Он вернулся в дом, бесшумно ступая по бетону. В гостиной было тепло. Юнги поставил стакан на столик и сел на край кровати, глядя на Чимина. Химия между ними была странной вещью. Это не было просто влечение — это была кармическая сцепка. Юнги протянул руку и очень медленно, едва касаясь, провел кончиками пальцев по скуле Чимина вниз, к шее. ​Чимин открыл глаза. Он не вздрогнул. Он просто смотрел на Юнги своим глубоким, затуманенным сном взглядом. ​— С кем ты говорил? — прошептал Чимин. ​— С прошлым, — ответил Юнги, не убирая руки. Его большой палец накрыл пульсирующую венку на шее Чимина. — Оно просило передать, что ты теперь под надежной охраной. ​Чимин слегка улыбнулся, и эта полуулыбка была такой искрящейся, такой интимной, что воздух между ними мгновенно наэлектризовался. Чимин перехватил руку Юнги, прижимая его ладонь к своим губам, а затем медленно, глядя прямо в глаза Юнги, лизнул центр его ладони. ​Юнги глухо застонал. В этом жесте было столько осознанной провокации, столько власти, которую Чимин внезапно обрел над ним, что у Юнги поплыло перед глазами. Он рванулся вперед, сминая Чимина под собой, вжимая его в мягкие простыни. ​— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Юнги в губы Чимина. — Ты знаешь это? Ты делаешь это специально. ​— Я просто возвращаю тебе долги, — Чимин обхватил шею Юнги руками, притягивая его для поцелуя, который пах виски и штормом. — Ты хотел страсти, Юнги? Ты хотел искр? Смотри, чтобы мы не сгорели дотла прямо здесь. ​В эту ночь искры действительно превратились в пожар. Но это не было грубым присвоением. Юнги ласкал его с такой исступленной, почти болезненной тщательностью, будто каждая клеточка тела Чимина была драгоценным камнем. Его губы не оставляли в покое ни одного сантиметра кожи: он целовал внутреннюю сторону запястий, изгиб локтя, нежную кожу за ушами, шепча между делом такие слова, от которых у Чимина кружилась голова. ​— Мой... мой... мой... — как заклинание повторял Юнги, входя в него медленно, глубоко, до самого основания, заставляя Чимина выгибаться дугой и хватать ртом воздух. ​Чимин не просто принимал его — он требовал большего. Его пальцы оставляли красные борозды на спине Юнги, он кусал его за плечо, заглушая свои стоны, и его глаза, широко открытые и темные от наслаждения, не отрывались от лица Юнги. Это была битва двух душ, которые наконец-то нашли способ общаться без слов. ​Когда всё закончилось, Юнги не отстранился. Он остался внутри, чувствуя, как их сердца бьются в один такт, как затихает дрожь в мышцах Чимина. Он накрыл их обоих одеялом и прижал Чимина к себе так крепко, будто пытался спрятать его внутри собственной груди. ​— Я не обижу тебя, — прошептал Юнги в макушку Чимина, отвечая на невысказанный вопрос и на угрозу Чонгука одновременно. — Я скорее сам себе глотку перережу, чем сделаю тебе больно снова. Поверь мне. ​Чимин ничего не ответил, лишь крепче обнял Юнги за талию, засыпая под мерный стук его сердца. Он знал, что впереди Париж. Знал, что впереди встреча с Чонгуком и Тэхёном. Но сейчас, в этом доме на скале, окутанном запахом соли и любви Юнги, он впервые за долгое время чувствовал, что он — дома. ​Утро после разговора с Чонгуком выдалось тихим и прозрачным. Океан наконец-то успокоился, превратившись в бескрайнее полотно жидкого серебра. Юнги проснулся от того, что солнечный луч, пробившийся сквозь панорамное окно, настойчиво щекотал ему веки. Он повернул голову — место рядом с ним было пустым, но простыни еще хранили тепло и едва уловимый аромат сандала и мускуса. ​Юнги резко сел, сердце на мгновение пропустило удар от привычного страха — ушел? снова сбежал? — но тут же до его слуха донеслись ритмичные звуки из глубины дома. Тяжелые, глухие удары о бетон и прерывистое дыхание. ​Он накинул шелковый халат и вышел в зал. ​Чимин танцевал. Но это был не тот изматывающий танец отчаяния, который Юнги видел в первые дни. В его движениях появилась тягучая, кошачья грация. Он был одет в свободные белые штаны, его торс был обнажен, а кожа блестела от легкой испарины. Чимин двигался под музыку, которая звучала только в его голове, и в каждом его жесте сквозила такая запредельная чувственность, что Юнги замер в дверях, боясь пошевелиться. ​Чимин сделал высокий прыжок, приземлился на одно колено и медленно поднял взгляд на Юнги. Его глаза сияли — не лихорадочным блеском, а каким-то внутренним, осознанным светом. ​— Ты долго смотрел, — произнес Чимин, не меняя позы. В его голосе не было раздражения, только легкая, дразнящая нотка. ​— Вечно бы смотрел, — честно ответил Юнги, подходя ближе. Он сел прямо на пол, скрестив ноги, и Чимин подошел к нему, опускаясь рядом. ​Юнги протянул руку и стер каплю пота с его виска. Химия между ними сейчас была почти физически ощутимой — она искрила в воздухе, как статическое электричество. ​— Чонгук звонил, — Чимин сказал это буднично, но Юнги заметил, как напряглись его плечи. — Я видел пропущенный, когда ты спал. О чем вы говорили? ​Юнги не стал лгать. В их новой реальности ложь была слишком дорогим удовольствием. — Он просил меня не ломать тебя. Обещал уничтожить, если я снова заставлю тебя страдать. ​Чимин тихо рассмеялся, и в этом смехе была горькая гордость. — Он всегда был таким... героическим. Наш маленький принц. ​— Он больше не маленький, Чимин-а, — Юнги мягко взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — И он прав. Я — не подарок. Я могу сорваться, могу начать контролировать каждый твой шаг. Но я хочу, чтобы ты знал: если я когда-нибудь стану для тебя клеткой — просто скажи. Я сам открою дверь, даже если это меня убьет. ​Чимин внимательно смотрел на него, и в этот момент Юнги казалось, что младший видит его насквозь — все его страхи, всю его больную преданность. — Ты не станешь клеткой, Юнги-я. Потому что я сам выбрал этот огонь. Клетка — это когда тебя не понимают. А ты... ты видишь меня даже в темноте. ​Чимин подался вперед и мягко прижался своими губами к губам Юнги. Это был поцелуй-обещание, медленный и глубокий, лишенный вчерашней ярости, но наполненный такой искренней страстью, от которой у Юнги зашумело в ушах. Чимин сел к нему на колени, обхватывая его шею руками, и Юнги почувствовал, как всё внутри него переворачивается. Эта искрящаяся близость была наркотиком, от которого невозможно было отказаться. ​— Нам нужно лететь, — прошептал Чимин в самые губы Юнги. — Гранд-Опера не будет ждать вечно. И Париж... Париж ждет своей драмы. ​— Ты уверен? — Юнги прижал его к себе крепче, зарываясь носом в его волосы. — Мы можем остаться здесь. Я куплю этот берег, мы построим здесь студию, и к черту весь мир. ​— Нет, — Чимин отстранился, и в его взгляде вспыхнуло то самое упрямство, которое когда-то сделало его лучшим танцором страны. — Я хочу, чтобы они видели. Я хочу, чтобы Чонгук увидел, что я не просто «выжил». Я хочу, чтобы он увидел меня рядом с тобой. Не как жертву, а как равного. И я хочу танцевать так, чтобы весь Париж задохнулся. ​Юнги смотрел на него с нескрываемым восхищением. В этом и был весь Пак Чимин — гордый, несокрушимый, прекрасный в своей ярости. — Тогда летим, — Юнги поднялся, легко поднимая Чимина на руки. — Я забронирую рейс на завтра. Но сегодня... сегодня этот дом всё еще принадлежит только нам. ​Остаток дня они провели в какой-то странной, почти домашней идиллии. Юнги действительно пытался работать — он сидел за ноутбуком в гостиной, набросав несколько резких, рваных битов, которые идеально ложились под движения Чимина. А Чимин кружил рядом, иногда останавливаясь, чтобы заглянуть в экран или оставить мимолетный поцелуй на затылке Юнги. ​Это была «бытовая химия» высшей пробы: когда не нужно слов, когда достаточно звука дыхания и ощущения присутствия другого человека в комнате. Юнги ловил себя на мысли, что он никогда не был так спокоен и так напряжен одновременно. ​Вечером, когда чемоданы уже были собраны, они вышли на террасу. Последний закат в Пусане окрасил небо в кроваво-красный и золотой. — Как думаешь, Тэхён действительно изменил его? — тихо спросил Чимин, глядя на заходящее солнце. ​— Тэхён дал ему то, что не могли дать мы с тобой, — ответил Юнги, обнимая его сзади и кладя подбородок на плечо. — Он дал ему покой. Чонгук всегда боялся нашей сложности, Чимин-а. А Тэхён — он как ясный день. С ним всё просто и красиво. ​— Просто и красиво, — повторил Чимин. — Наверное, это то, что Гук-и заслужил. А мы с тобой... мы заслужили друг друга. ​Юнги развернул его к себе и в последний раз перед долгой дорогой поцеловал его — так искренне и бесповоротно, что у обоих перехватило дыхание. В этом поцелуе была вся их история: от ненависти и боли до этой безумной, искрящейся любви, которая теперь вела их в сердце Франции. ​Париж ждал. И он еще не знал, что два самых опасных и прекрасных человека Кореи уже на пути к его берегам.