Тьма, что выбрала меня

      Спуск в низину был долгим и выматывающим. Чем ниже они спускались, тем холоднее становился воздух — тяжелый, застоявшийся, он словно стекал с гор и скапливался здесь, на дне чаши. Наконец, когда тени деревьев окончательно удлинились, впереди возник частокол — грубо обтесанные, посеревшие от времени бревна.       Перед путниками предстала обычная лесная деревня, каких сотни в Эстергарде. Пахло дымом, навозом и горелой кашей — обычными запахами жилья, которые так манили Борса на развилке. Но здесь не было слышно ни смеха, ни лая собак. Деревня затаилась, как зверь в норе, почуявший охотников.       Ворота открыли не сразу. Жители — угрюмые мужики в поношенных армяках и бабы с платками, натянутыми до самых глаз, — смотрели на обоз с нескрываемой неприязнью. В их глазах не было гостеприимства, только страх за свои скудные запасы и ненависть к вооруженным дезертирам.       Староста, крепкий еще мужик с мозолистыми руками, преградил путь Борсу. Он твердо стоял на земле, опираясь на тяжелые вилы, и его взгляд был холодным, как вода в колодце.       — Дальше пути нет, служивый, — голос Старосты был сухим, надтреснутым. — Разворачивай оглобли.       Борс осадил лошадь. Он понимал, что обычные угрозы здесь не сработают, а предлагать монеты в такой глуши — только смешить людей. — Убавь гонор, хозяин. Мы не разбойники. В фургонах бабы и дети, лошади измотаны. Нам бы только крышу на одну ночь.       — Нам лишние рты ни к чему, — отрезал Староста. — Своих кормить нечем.       — Мы не просим милостыни, — Борс наклонился вперед, понизив голос. — У нас в обозе есть запасная упряжь, добрые подковы и целый ящик плотницкого инструмента. Уступи нам амбар на ночь — и я оставлю тебе пару отличных пил и фунт гвоздей. Железо сейчас дороже хлеба, сам знаешь.       Староста прищурился. Его взгляд медленно переместился на телеги. Железо... В лесной глуши, где каждый гвоздь — на вес золота, а кузнеца не видели годами, это было весомое предложение. Он оглянулся на своих мужиков, те едва заметно кивнули.       — В дома не пустим, — голос Старосты чуть смягчился, но вилы он не опустил. — Хворь вы можете притащить, а нам своих детей беречь надо. Но можете занять старый амбар на краю, у леса. Сено там есть, крыша не течет.       Борс только зубами скрипнул, но спорить не стал.       — Идет. Давай свой амбар.       — Но смотри, наемник, — Староста шагнул к самой морде коня. — Коней распряжете во дворе амбара, к общему колодцу не соваться. Воду берите из ручья под склоном. Огонь разводить только внутри, и чтобы до рассвета ни одна душа из ваших по деревне не шаталась. Увидим кого у погребов или изб — приколем на месте, и лес не найдет. Понял меня?       — Понял, — хмуро ответил Борс. — Утром, как только солнце коснется елей, нас здесь не будет.       Староста кивнул и указал вилами в сторону огромного черного строения на отшибе, где деревья обступали стены так плотно, словно пытались задушить старую постройку. Когда последние лучи солнца скрылись за верхушками елей, караван въехал во двор заброшенного амбара. Огромное, почерневшее от сырости строение стояло на самом отшибе, обнятое корнями старых деревьев, словно костлявыми пальцами.       Кира сидела в самом дальнем углу, зарывшись в сухую, пахнущую пылью солому. После долгого перехода ноги гудели, а спина ныла, но она старалась не шевелиться, чтобы не привлекать внимания. Ганс, ворча под нос и то и дело поправляя перевязь арбалета, обходил притихших людей, раздавая скудный паек из «общака».       Ей в ладонь лег черствый ломоть лепешки недельной давности, жесткий, как древесная кора, и кусок старого соленого сала. Сало было желтым, почти прозрачным от времени, и таким соленым, что язык немел после первого же укуса. Еще Ганс высыпал ей в подол куртки горсть сушеного гороха — твердого, как речная галька. Чтобы разгрызть его, нужно было долго держать каждую горошину во рту, размачивая слюной.       — Ешь, малец, — буркнул Ганс, одарив её подозрительным взглядом из-под густых бровей. — Лекарь нам нужен живым, а не прозрачным от голода. Нам еще через перевал переть.       Кира кивнула, не поднимая глаз, и принялась медленно жевать, запивая сухомятку затхлой водой из общей бадьи. Вода была теплой и отчетливо отдавала тиной, но она помогала проталкивать в горло колючие крошки.       Особенно жалко выглядела семья Олафа. Торговец казался сдувшимся кожаным мехом. Он сидел на охапке гнилой соломы, пытаясь соорудить подобие гнезда для своих близких. Его жена, Эла, сидела рядом неподвижно, как соляной столп. Её взгляд застыл на дырявой крыше, а пальцы беспрестанно теребили обрывок кружева на рукаве — единственное напоминание о том, что еще неделю назад она была уважаемой хозяйкой лавки в Вайсбурге.       Их дети — двенадцатилетний Ян и маленькая Марта, которой едва исполнилось шесть — забились между узлами с остатками вещей. Ян старался казаться взрослым; он хмурился и не выпускал из рук обломок старой пилы, но Кира видела, как ходят желваки на его исхудавшем лице всякий раз, когда за стеной амбара хрустела ветка. Марта же, бледная, с огромными глазами, в которых отражался свет единственной огарка свечи, прижимала к себе тряпичную куклу.       Она видела, как Марта жадно смотрит на её порцию. Семье торговца Борс выделил совсем крохи — он считал их обузой, лишними ртами, которые только замедляют отряд. У Киры кусок встал поперек горла. Посмотрев на Борса, она увидела, что тому сейчас не до них. Вожак сидел у самого входа, вытянув больную ногу.       Пока вожак был занят своей раной, Кира уловила момент. Она незаметно отломила половину лепешки и подойдя к Марте, быстро сунула ей его в ладошку. Девочка вздрогнула, моментально спрятала добычу под лохмотья и благодарно шмыгнула носом, скрывшись в тени за спиной отца.       Кира вздохнула и доела остатки. Желудок заныл от непривычно тяжелой пищи.       — Мама, кукла хочет пить... — пролепетала Марта, дергая мать за край плаща. Эла вздрогнула, словно её ударили, и протянула дочери пустую флягу. — Спи, милая. Завтра будет много воды. Спи.       Кира наблюдала за ними из своего угла, и её сердце сжималось. Она видела эту картину сотни раз: люди, у которых отобрали дом, цепляются за пустые ритуалы, за кукол и обрывки кружев, лишь бы не сойти с ума от бездны, что разверзлась под ногами.       Борс сидел у входа, прислонившись спиной к тяжелой створке ворот. На его коленях лежал обнаженный меч. Он не смотрел на беженцев — его взгляд был прикован к щели в дверях, сквозь которую была видна погруженная во мрак деревня.       Кира, стараясь быть как можно незаметнее, забилась в самый дальний угол амбара, подальше от храпа наемников и тяжелого запаха немытых тел. Она начала разгребать прелую солому, чтобы соорудить подобие лежанки, и именно в этот момент её пальцы наткнулись на что-то твердое.       Сначала она подумала, что это обычный мусор, но, копнув глубже, вытащила на свет обломок кости. Обычная кость — коровья или свиная, старая и обглоданная. Но когда Кира отбросила еще несколько охапок гнили, она поняла, что дно амбара буквально вымощено такими останками. Здесь явно годами забивали скот, не утруждая себя уборкой, но среди этого хлама её взгляд зацепился за нечто инородное.       В тусклом свете догорающего факела блеснуло медное кольцо — дешевое, потемневшее, но явно человеческое. Такие безделушки часто носили жены городских ремесленников. Кира замерла, сжимая находку в кулаке. Она вспомнила пустые конуры во дворах и то, как жадно староста смотрел на их лошадей.       В деревне не было собак. Ни одного лая не встретило их у ворот, ни одна цепь не звякнула у крыльца, когда обоз катился по улице. Это была мертвая, вытянутая из жил тишина — верный признак того, что здесь не терпят существ, способных учуять чужого и поднять шум. В этой низине голос подавали только те, кому разрешал староста, а собаки... собаки слишком много знают о том, что прячется в тенях между избами.       Тишина, воцарившаяся в деревне, была слишком неправильной, слишком искусственной. И теперь, когда хруст сухарей затих, скрежет под половицами стал слышен всем. Скр-р-р... Скреж... Скр-р-р...       Звук был методичным, настойчивым, будто кто-то снизу пытался нащупать щель пошире.       — Слышите? — прошептал Ян, сын Олафа, вжимаясь спиной в бревенчатую стену. — Там кто-то есть. Прямо под нами.       Борс резко поднял голову, его рука рефлекторно легла на эфес меча, хотя он тут же охнул, потревожив колено.       — Всем молчать! — прошипел он, обводя людей яростным взглядом. — Ганс, возьми фонарь. Глянь, что там за тварь под досками когти точит.       Ганс нехотя поднялся, разжигая масляный светильник. Тусклый желтый свет заплясал по гнилым доскам пола, выхватывая широкие щели, забитые многолетней грязью и прелой соломой.