Тройной турианский сэндвич

      Гаррус смотрит на омни-тул третий день подряд. Пусто.       Ни слова. Ни вызова. Ни приказа. Ни даже намёка, что он вообще существует. Экран тускнеет, гаснет, переходит в спящий режим — он снова касается, будит. Снова пустота.       Раньше такого не было. Даже когда Сарен пропадал на заданиях, он всегда находил способ напомнить о себе. Хотя бы коротким: «Жди». Или просто меткой в системе слежения — мол, я здесь, я вижу. Всегда. Каждый день.       А теперь — тишина. Она въедается в уши, давит на барабанные перепонки, хотя в квартире нет ни звука. Только вентиляция гудит ровно, без перебоев.       «Он улетел», — пальцы Гарруса замирают над экраном. — «Точно улетел».       Проводит по сенсору — переходит в контакты. Найлус.       Они не переписывались. Вообще. Ни разу. Даже когда Сарен брал их обоих, даже когда оставались вдвоём — ни сообщений, ни запросов. Слишком опасно. Сарен мог узнать. Сарен всегда узнавал.       Но сейчас...       Гаррус смотрит на имя. Экран подсвечивает строку бледно-голубым. Палец зависает над кнопкой.       «Если ответит — значит, я прав. Если нет...»       Пишет не сразу. Пальцы скользят по сенсору, сбиваются. С Найлусом они ближе, чем с Сареном — теплее, проще. Но писать Спектру с вопросом о другом Спектре — это не «как дела?». Это опасность. Граница, которую они оба не переходили.       Но другого способа нет.       Коротко. Без лишнего.       «Ты знаешь, где он?»       Отправляет. Экран замирает — значок отправки мигает, гаснет. Сердце колотится где-то в горле, отдаёт в мандибулы. Смотрит на сообщение. Не может отвести взгляд. Секунды тянутся, растягиваются в бесконечность.       Ответ приходит через несколько минут. Тоже короткий. Без лишнего.       «Улетел. По заданию. Не знаю, когда вернётся».       Гаррус выдыхает. Воздух вырывается из лёгких со свистом — резко, грудную клетку отпускает. Не заметил, как задержал дыхание.       Внутри что-то щёлкает. Конкретная цель. Вопреки всем правилам Сарена.

***

      Квартира Найлуса. Вечер того же дня.       Гаррус стоит у двери. Рука над панелью вызова замерла — сколько времени, он не считал. Знает: глупость. Знает: Сарена нет на Цитадели, но правила от этого не исчезают. Найлус — не из тех, кто нарушает правила.       Гаррус — из тех.       Нажал.       Дверь открылась почти сразу — автоматика даже не заставила ждать. Найлус на пороге: без брони, в домашнем — мягкая ткань, приглушённый серый цвет, датапад в руках. При виде Гарруса его глаза расширяются. Секунда. Всего секунда — прежде чем лицо становится непроницаемым. Но Гаррус успел увидеть.       — Вакариан. — Голос ровный, без эмоций. Профессиональный. — Ты не должен быть здесь.       — Я знаю. — Гаррус шагает вперёд. Найлус посторонился — не потому что хотел, потому что иначе его бы сбили с ног. — Но я здесь.       Дверь закрывается. Медленно. Очень медленно. Гидравлика шипит, створки смыкаются с тихим щелчком.       — Ты понимаешь, что делаешь?       — Понимаю.       Найлус разворачивается. В его глазах вспыхивает что-то — не гнев, но близко к тому. Субвокалы гудят низко, предупреждающе. В гостиной тусклый свет — только дежурная подсветка у стены, датапад на столе брошен экраном вниз. Воздух плотный, насыщенный — запах Найлуса, его дома, его территории.       — Нет, не понимаешь. — Он шагает ближе. — Сарен установил правила. Ты их слышал. Ты их принял.       — Я принял. — Гаррус не отступает. — Но не обещал, что буду их соблюдать.       Найлус замирает. Мандибулы дёргаются — Гаррус видит эту борьбу. Желание и долг. Тяга и страх. Его пальцы на датападе сжимаются, костяшки белеют.       — Уходи. — Голос жёстче. — Пока я не сообщил Сарену.       — Не сообщишь.       — Откуда ты знаешь?       Гаррус шагает ближе. Расстояние схлопывается. Теперь между ними — ни миллиметра лишнего воздуха.       — Потому что ты тоже этого хочешь.       Найлус отшатывается. Буквально — спиной в стену, с глухим ударом. Датапад падает на пол — хруст пластика, экран гаснет. Субвокалы взвиваются — не предупреждение, что-то другое. Паника. Злость. Желание. Всё вместе, не различить.       — Ты не понимаешь! — Голос срывается в рык. — Я не могу! Я не такой, как ты! Я вырос в этом! Я обязан ему всем!       Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить. Повисают в воздухе.       — Знаю. — Гаррус не отступает. — Ты говорил. И он говорил.       — И ты всё равно пришёл?!       — Да.       Найлус сжимает кулаки. Мандибулы вибрируют так сильно, что, кажется, сейчас сломаются. В глазах — буря. Грудь вздымается — дыхание рваное, частое. В квартире тихо, только этот сбитый ритм и низкое гудение субвокалов, которое никак не может улечься.       — Убирайся. — Шипит. — Или я…       — Или что? — Гаррус наклоняет голову. — Ударишь меня?       Удар приходит со всей силы. Кулак врезается в челюсть — глухой звук, кость отдаёт в череп. Боль вспыхивает ярко, на языке — металлический привкус. Гаррус отшатывается, но не падает. Вытирает кровь с мандибулы. Смотрит на Найлуса.       В его глазах — то, что он пытается скрыть за яростью — отчаяние.       — Помогло?       Найлус тяжело дышит. Руки дрожат — крупно, не удержать. Смотрит на свои кулаки, потом на Гарруса, потом снова на кулаки. Мандибулы сжаты так, что, кажется, вот-вот треснут.       — Зачем ты это делаешь? — выдыхает.       — Потому что ты нужен мне. — Гаррус шагает ближе. — Не Сарену. Мне.       Найлус замирает.       Гаррус подходит вплотную. Осторожно — как к раненому зверю, который в любой момент может броситься снова, — поднимает руку. Касается мандибулы. Проводит пальцем по дрожащей пластине, по краю, где кожа переходит в кость. Найлус не отстраняется. Позволяет.       — Я знаю, что ты боишься. — Голос тихий. — Знаю, что ты вырос в этом. Но ты не обязан всегда подчиняться. Не со мной.       Найлус смотрит на него. В глазах — борьба. Всё, чему его учили, против того, что он чувствует. Он не отводит взгляд. Не убирает руку Гарруса.       Потом он рванул Гарруса на себя — толчок, удар спиной о стену. Прижал всем телом. Когти рвут одежду — не спрашивают, не нежничают. Ткань трещит под ними, по коже царапают — не глубоко, но чувствительно, оставляя следы, которые будут гореть потом.       — Ты сам напросился, — голос хриплый, сорванный.       — Знаю.       Кровати не достигли. Вообще никуда не дошли. Прямо у стены — стоя, тяжело дыша, почти сражаясь. Найлус входит резко, глубоко, с той же агрессией, с какой только что бил. Гаррус впивается пальцами в его плечи, зарывается когтями в мышцы.       — Ещё.       Найлус не заставляет просить дважды.       Ритм жёсткий, почти жестокий — не тот нежный ритм, которым Найлус брал его раньше. В грубости нет злости. Другое. Освобождение. Бунт. Отчаяние, которое выжигает себя через движения. Гаррус принимает всё. Каждый толчок. Каждый сбитый выдох. Каждый стон Найлуса, который тот не может сдержать.       Кончают почти одновременно. Найлус — с низким, вибрирующим рыком, вжимая его в стену, грудью припечатывая, не оставляя зазора. Гаррус — с криком, который не пытается сдержать, пусть соседи слышат, пусть весь блок, пусть Сарен на другом конце галактики.       Тишина. Только сбитое дыхание. Найлус отстраняется. Смотрит. В глазах — всё ещё борьба, но теперь с чем-то другим. Не с Гаррусом. С собой.       — Ты…       — Молчи. — Гаррус перебивает, голос севший, но твёрдый. — Просто… будь здесь. Со мной.       Найлус молчит. Потом кивает.       Они сползают на пол. Спиной к стене — там же, где всё началось, в нескольких метрах от брошенного датапада с треснувшим экраном. Сидят рядом, плечо к плечу, тяжело дышат. В квартире пахнет — их запахами, перемешанными, и ещё чем-то, для чего нет названия.       Гаррус протягивает руку. Найлус берёт. Их горячие пальцы сплетаются.       — Что теперь будет? — тихо. Найлус смотрит на их переплетённые пальцы. Чужие руки, которые вдруг стали родными.       — Не знаю. — Честно. — Но мы что-нибудь придумаем.       Найлус устало усмехается.       — Ты невозможный.       — Знаю.       Они сидят так долго. В тишине. Нарушая правила. Но вместе. Стена за спиной холодит разгорячённую кожу, где-то наверху гудит вентиляция Цитадели — ровно, равнодушно, как всегда.       А здесь — тишина. Другая. Та, в которой можно дышать.       — У меня задание завтра. — Найлус прерывает тишину. — Наблюдение за кандидатом. Человеком.       Гаррус вскидывает голову. Мандибулы расходятся — на мгновение, прежде чем он берёт себя в руки.       — Ты? Согласился следить за человеком?       — Я сам его выбрал. — В голосе — тень гордости, которую он не пытается спрятать. — Совет хотел кого-то... непредвзятого. Я предложил себя. Потому что если у людей есть шанс стать Спектрами, я хочу увидеть это своими глазами.       — И что ты увидел?       Найлус смотрит на него. В глазах — то самое тепло, которое Гаррус видел только здесь. В этой квартире. В этой тишине.       — Пока не знаю. Но если он хотя бы наполовину так же упрям, как ты... думаю, у него получится.       Гаррус усмехается.       — Это комплимент?       — Наблюдение.       Тишина возвращается, но уже другая. Не та, которая давила. Та, в которой можно молчать и не задыхаться. Гаррус чувствует, как пальцы Найлуса сжимают его руку — чуть сильнее, чуть увереннее.       — Знаешь. — Голос Найлуса глухой, приглушённый. — Я всё время думаю... почему я с ним. Почему позволяю.       Гаррус молчит. Ждёт.       — Ты спросил тогда, помнишь? «И поэтому ты позволяешь?» — Усмешка горькая, короткая. — А я ответил: «Поэтому я принимаю». Думал, это разные вещи. Думал, что я был никем без него.       Пауза. Гул вентиляции заполняет её, но не до конца.       — А теперь не знаю. Может, это одно и то же. Может, я просто... не умею иначе.       — Ты не никто.       Найлус поднимает голову.       — Ты — Найлус. Тот, кто прикрывал мою спину. Тот, кто учил меня доверять. Тот, кто… — Гаррус запинается. Слова вязнут, не хотят выходить. — Тот, кого я…       Найлус смотрит. Ждёт. В глазах — всё сразу: надежда, страх, неверие. Мандибулы замерли, ни движения.       — Кого я… — Гаррус сглатывает. Горло сухое, слова даются с трудом. — Кого я люблю.       Тишина.       Найлус замер. Мандибулы дрогнули — впервые не от страха, не от боли. От чего-то другого. Того, чего он не чувствовал никогда.       — Ты… — Голос сел, сорвался. Он прокашливается, проводит рукой по лицу. — Ты серьёзно?       — Никогда не был серьёзнее.       Найлус смотрит. Долго. Очень долго. В квартире тихо — даже вентиляция, кажется, замерла.       Потом — медленно, осторожно — поднимает руку. Касается мандибулы Гарруса. Так же, как тот касался его. Пальцы дрожат, когти почти невесомо скользят по пластине. Не режут. Просто чувствуют.       — Я тоже. — Шёпотом. — Я тоже.

***

      Они сидят на полу. Слова ещё в воздухе — те самые. «Я тоже». Найлус сказал. Гаррус услышал.       — Гаррус. — Голос тихий, но ровный. — Ты хочешь меня?       Гаррус моргает.       — Ты знаешь.       — Нет. — Найлус качает головой. Усмешка нервная, но теплее, чем была. — Я не про это. Ты всегда принимаешь. Сначала от нас. Потом от меня. — Пауза. Пальцы на его руке сжимаются. — А хочешь попробовать сам? Дать?       Гаррус замирает.       Мысль не приходила. Он ведомый. Всегда. Сначала по неопытности, потом по привычке, потом потому что так было. Потому что Сарен не спрашивает. Потому что Найлус привык подчиняться.       — Я…       — Я хочу, чтобы ты попробовал. — Найлус придвигается. Касается его мандибулы — осторожно, почти невесомо. — Со мной. Я тебе доверяю.       Гаррус смотрит. Внутри поднимается что-то — не страх, не неуверенность. Желание. Настоящее. Дать этому турианцу то, что он просит.       — Ты уверен?       — Никогда не был увереннее.

***

      Кровать. Найлус на спине — смотрит снизу вверх. В глазах не страх. Ожидание. И нежность — уязвимая, от которой у Гарруса перехватывает дыхание. Он нависает. Неловко — слишком долго он был тем, кто подчиняется. Но тело помнит.       Входит медленно. Осторожно. Найлус выдыхает. Не от боли. От того, что это Гаррус. От того, что это новое.       — Хорошо, — шепот. — Ещё.       Гаррус двигается сначала неуверенно — боится сделать больно. Потом смелее. Тело Найлуса отвечает, ведёт. Ловит каждую реакцию: стоны, дрожь, вибрацию мандибул.       — Ты… — выдыхает Найлус, запрокидывая голову. — Хорошо учишься.       Гаррус наклоняется к нему.       — У меня хороший учитель.       Ускоряется. Найлус стонет громче — когти в простынях, субвокалы срываются.       — Гаррус… сейчас…       Чувствует, как тот сжимается вокруг. Как теряет контроль.       Найлус кончает первым — громкий стон, который не пытается сдержать. Гаррус — следом, уткнувшись в плечо.       Тишина. Только дыхание и стук их сердец.       Гаррус отстраняется, ложится рядом. Найлус притягивает его ближе.       — Спасибо.       — За что?       — За то, что доверился. За то, что дал. — Поднимает голову, смотрит в глаза. — За то, что ты есть.       Гаррус улыбается, по-настоящему, и обнимает его.       — Я никуда не уйду.       Найлус закрывает глаза.       — Я знаю.       Они лежат в темноте, слушая друг друга. За окном мерцает Цитадель. Впереди — Иден Прайм. Но сейчас — только этот момент. Только они двое. Только любовь, которую они наконец-то позволили себе.