Тройной турианский сэндвич

      Офис СБЦ. Утро после.       Воздух пахнет перегретой электроникой и дешёвым декстра-кофе — тот, что из автомата в холле, вечно горчит и оставляет налёт на языке. Освещение искусственное, стерильное, выбеливает лица коллег до одинаковых масок усталости.       Гаррус сидит за столом. Уставился в отчёт, который не меняется уже час. Слова на терминале расползаются, цифры сбиваются, прыгают, не держат фокус. Мысли — там. В спальне. На простынях, которые он так и не сменил. В тишине, которая наступила после того глухого удара.       Вчерашний разговор с Найлусом всё ещё не отпускал.       Он прокручивает его в очереди: когда шёл через мост в офис, когда касание проходной сканировало ладонь, когда коллеги бросали косые взгляды от которых хотелось поджать мандибулы, но он держался.       — Вакариан, ты как? — окликнул его кто-то из соседнего отдела. — Выглядишь хреново.       Гаррус дёргается. Слишком резко. Мандибулы на мгновение расходятся, потом сжимаются.       — Нормально. — Голос сухой, с хрипотцой. — Ночь тяжёлая.       Коллега хмыкает, но не лезет. В СБЦ не лезут — если только дело не касается нарушений. А выглядеть хреново не нарушение.       Взгляд снова падает на отчёт. Буквы. Цифры. Бессмыслица.       Перед глазами — другое. Лицо Найлуса вчера ночью. Не то лицо, которым он встречает подчинённых или строит отчёты. То — сломанное, спокойное, открытое. Как он смотрел на Сарена. Как принимал удар — не телом, чем-то глубже. Как… сдавался.       «Он принял это. Он сдался. А я смотрел и ничего не сделал.»       Мысли путаются, наматываются одна на другую. Гаррус не знает, чего в них больше — жалости, страха или странного, непрошенного уважения, которое въедается под броню, жжёт. Найлус знал на что идёт, когда открыл рот. И пошёл. Снова. Как в первый раз, как в пятый, как всегда.       «А что будет, когда придёт моя очередь?»       Мысль приходит не в первый раз. Он гнал её весь день — за отчётами, за сводками, за разговорами, которые не слышал. Она возвращалась. Ритмом шагов по коридору. Гудением вентиляции, которое совпадает с частотой субвокалов. Въелась в память так же плотно, как запах Сарена в простыни.       «Что будет со мной?»       Гаррус закрывает отчет. Сохранять нечего — он так и не начал. Откидывается на спинку стула, смотрит в потолок. Вентиляция гудит ровно, без перебоев.       Вчерашний разговор с Найлусом прокручивается снова. Каждое слово. Каждый взгляд. То, как Найлус сказал: «Ты не можешь быть везде и всегда».       Он сказал это Сарену. Зная, чем кончится.       Гаррус закрывает глаза. В груди — тяжесть, которую не вытолкнуть дыханием. Смесь страха, уважения и чего-то еще, для чего у него нет названия.       «Придет и моя очередь.»

***

      Вечер.       Цитадель выныривает из темноты россыпью огней — Президиум горит, как новогодняя елка, Волус-сквер тонет в голубоватой подсветке, на въезде в Уорд такси сигналят, перестраиваясь. Гаррус не замечает ничего. Ноги несут домой на автопилоте: мимо азари в вечерних платьях, мимо саларианцев с датападами, мимо витрин, где светятся голограммы туристических маршрутов.       В голове — гул. Не тишина. Гул, от которого не спрятаться за броней, не заглушить шагами. Он въелся в череп той ночью, когда Сарен впервые вошёл в спальню без стука.       Дверь квартиры была уже близко, когда омни-тул пискнул. Коротко. Один раз.       Сообщение от Сарена.       Гаррус замирает. Палец еще на весу, рука не опущена. Координаты. Время. Точка.       Ни объяснений. Ни угроз. Ни даже намека, который можно было бы истолковать как выбор.       Он читает сообщение снова и снова, но ничего не меняется.       Внутри всё проваливается. В следующее мгновение — крупная дрожь, от плеч до колен; мандибулы бьёт мелко, не удержать. Выдох вырывается резко, беззвучно, грудную клетку сжимает так, что рёбра скрипят.       Гаррус знал. С той секунды, как увидел имя отправителя. Не сегодня. Не завтра. Когда-нибудь. Он знал. Просто гнал эту мысль, закидывал рапортами, перебивал допросами, душил работой.       Сегодня наказывать будут его.       Гаррус смотрит на сообщение. Потом — на дверь своей квартиры. Там тихо. Запах его собственный, привычный, за порогом. Туда можно зайти. Закрыться. Не пойти.       Но он опускает руку. Разворачивается. Спиной к двери, к иллюзии, что можно закрыться и не выходить. Идёт. Шаги глухие, тяжёлые — не его походка, не уверенная. Ноги сами знают путь. Туда, где его уже ждут.       Он идёт. Мандибулы вибрируют в такт шагам — мелко, на грани слышимого. Лифт поднимается слишком быстро, или ему только кажется?       Ноги не идут. Буквально. Каждый шаг — сквозь вязкий, плотный воздух, который не пускает, давит на грудную клетку, сжимает горло. Коридор Цитадели — стерильный, залитый тусклым вечерним светом, с дежурным гулом вентиляции — тянется бесконечно. Гаррус тащит себя по нему, не видя прохожих.       Сознание мечется внутри как птица в клетке. Ноги несут вперёд. Даже если бы он захотел сбежать — не получилось бы. Тело уже не слушает.       Зрение сужается до одной точки. Дверь апартаментов Сарена. Всё остальное расплывается в серую массу, теряет очертания, тонет где-то на периферии. Там, за дверью его ждёт разнос. Моральный. А может, и физический.       Он не знает, что хуже.       Гаррус подошёл к дверям. Замирает перед ними — рука не поднимается, пальцы не слушаются. Ноги приросли к полу.       «Что меня ждёт там. Какое наказание...»       Дверь открылась сама, тихое шипение автоматики сдвинуло створки. Внутри уже знали, что он пришёл. Проследили за каждым его шагом.       Апартаменты Сарена были такими, как он представлял. Холодные. Стерильные. Безупречная организация. Ни пылинки. Ни следа жизни — только функциональность. Идеальное отражение хозяина. Тусклый вечерний свет из окон падает на пол длинными прямоугольниками, режет пространство на сегменты. Лампы в потолке приглушены — только дежурная подсветка по периметру, слабая, синеватая. В этой полутьме комната кажется ещё больше.       Сарен ждал в кресле у окна. За стеклом — огни Цитадели, россыпь Президиума, световая вязь транспортных магистралей. Он сидит спиной, не оборачивается.       — Входи, Вакариан.       Гаррус вошёл и замер в центре комнаты. Не знает — можно сесть? Можно дышать? Дверь за ним так же тихо закрылась. Воздух здесь другой — сухой, прохладный, без запаха. Будто его фильтровали от всего живого. Он ощущает себя лишним. Экспонатом. Тем, что сейчас будут препарировать на живую. Методично.       Сарен медленно поворачивается. В глазах — не злость. Не холод, который Гаррус привык видеть. Что-то другое: изучающее, оценивающее — без привычной угрозы. Это ломает сильнее.       — Ты помог ему вчера. — Не вопрос. Констатация.       Гаррус сглатывает. Горло сухое.       — Да.       Сарен кивает. Медленно. Обдумывая.       — Почему?       Гаррус моргает. Слова не складываются.       — Он... просил.       Сарен встаёт. Подходит. Останавливается в шаге.       — А ты подумал, что я мог быть против?       Гаррус выдерживает взгляд. Мандибулы дрожат — мелко, на грани видимого, — но глаза не отводит.       — Я подумал, что ему было плохо.       Слова вырываются раньше, чем он успевает их сдержать.       Тишина. Долгая. Тяжёлая. Синеватый свет ламп ложится на костную маску на лице Сарена, затапливает глазницы тенями.       Потом он чуть заметно усмехается.       — Ты заботишься о нём. — Пауза. — Это... интересно.       Он проходит по комнате, останавливается у стола. Проводит пальцем по гладкой поверхности.       — Найлус многое мне должен, Вакариан. Всё, что у него есть — благодаря мне. Ты это знаешь?       — Он сказал.       — И ты понимаешь, почему я не могу позволить ему забывать об этом?       Гаррус молчит. Понимает. И не понимает — одновременно.       Сарен поворачивается. В глазах мелькает что-то — не тепло, но близко.       — Ты другой, Вакариан. Ты не должен мне ничего. — Пауза. — Пока.       Гаррус замирает.       — Но ты уже внутри. Ты уже часть этого. И если хочешь остаться — должен принять правила.       — Какие? — выдыхает.       Он замер. Сейчас всё решится.       Сарен подошёл вплотную. Теперь между ними не было расстояния. Гаррус чувствовал его тепло, слышал тихое гудение субвокалов.       — Первое: ты не лезешь между мной и Найлусом. Что бы ты ни видел, что бы ни думал — это наше.       Гаррус кивает.       — Второе: ты можешь быть с ним. Когда я разрешу. И так, как я разрешу.       Сглатывает.       — Третье: если ты хочешь быть с нами обоими — ты принимаешь и мою сторону тоже. Не только его нежность.       Сарен смотрит в глаза. Ждёт.       Гаррус думает. О Найлусе, который открылся ему вчера. О том, что чувствовал сам — между ними, в их ритмах, в их тяжести. О странном, пугающем, притягательном мире, который втянул его и не отпускает.       — Я принимаю. — Тихо. Твёрдо.       Сарен кивает. Удовлетворённо.       — Хорошо. — Отступает на шаг. — Тогда иди. Сегодня ты больше не нужен.       Гаррус не двигается.       — Он... в порядке?       Сарен усмехается — на этот раз теплее. В полутьме это заметно только по движению мандибул.       — С ним всё будет хорошо. Я позабочусь.       Гаррус кивает. Разворачивается. Идёт к двери.       — Вакариан.       Останавливается. Оборачивается.       Сарен смотрит с тем же изучающим выражением.       — Ты прошёл сегодня проверку. Не ту, что была на складе. Другую. — Пауза. — Ты справился.       Гаррус не знает, что ответить. Кивает. Выходит.       В коридоре, когда дверь за ним закрылась, он прислонился к стене и выдохнул. Впервые за весь день.       Он принят. По-настоящему. И это пугает больше, чем все наказания вместе взятые.