От прилива до отлива

Её отстранение было резким, порывистым — животным движением, чтобы вырваться из ловушки его рук, его взгляда, этого предъявления его тела её телу. Она оттолкнулась и... села. Не на диван рядом.  На него. Её вес, не удержанный вовремя, приземлился ему на бёдра. И тут сознание ударило её, как обухом. Она сидит на нём верхом. Босые, всё ещё влажные от душа ноги по обе стороны его бёдер. Халат полностью распахнулся, откинувшись складками по её бокам. Он не покрывал ничего. Только её голая кожа и ткань его брюк между ними. Под нею он. Твёрдый, отчётливый, давящий на самую интимную, влажную от её собственного неосознанного возбуждения и страха часть. Ткань — ничтожный, смехотворный барьер. Ему достаточно было бы одного резкого движения, расстегнуть ширинку, чтобы… Сознание озарило молниеносной галлюцинацией. Мозг, перегретый адреналином, стыдом и шоком от его физической реакции, выдал картинку. Чёткую, как вспышка света. Мысль пронеслась, не как соблазн, а как ледяная констатация физической возможности. Девушка вообразила, как мускулы бёдер сами собой напряглись, приподнимая её на дюйм, чтобы тут же опуститься с новой силой, протерев себя об эту жёсткую выпуклость через ткань. Это был спазм, рефлекс, попытка либо задавить этот источник опасности, либо... присвоить его. Чёткая последовательность. Быстро, вспышками: он расстёгивает брюки, резко входит в неё, она кричит. От этой ужасающей воображаемой близости и уязвимости, её тело отреагировало прежде разума. Не сопротивлением. Принятием. Внутри что-то сжалось от ужаса и тут же раскрылось от чего-то другого, дикого, первобытного. Она слышала в сознании собственный хриплый, пересохший звук, похожий на стон. Её ладони, искавшие опоры, упёрлись в его грудь, в обнажённую кожу под расстёгнутой рубашкой. И под пальцами — не просто мышцы. Шрамы. Не один. Рассыпанные, мелкие, как следы от осколков, и несколько крупнее, грубее. Карта его личной войны под её руками. Боль. Ярость. Её ягодицы, шлёпающие о его бёдра в бешеном, неконтролируемом ритме. Её ладони на его груди, под пальцами — грубая фактура его боли. Его руки, мощные, сильные, сжимающие её бёдра до синяков, его запрокинутая голова, обнажённое горло в немом крике — не экстаза, а агонии. Он шипел что-то сквозь стиснутые зубы — не слова, а звук, полный такой же ярости, боли и утверждения. В его позе была не уязвимость, а исступлённая капитуляция перед этой вспышкой, сдача на милость той же тёмной силе, что владела и ею. Картинка была настолько яркой, тактильной, постыдной, что её вырвало в реальность с силой физического удара. Она аж дёрнулась всем телом, как от электрического разряда. Звук, похожий на удушливый всхлип, вырвался из её горла. Её глаза, широко раскрытые от ужаса, уставились на него — но видела она уже не его, а призрак этой фантазии, наложенный на его реальное, бледное, искажённое болью лицо. Это отрезвило её сильнее любого крика. Не его капитуляция, а собственное воображение, выдавившее на поверхность всё, что девушка подавляла – не просто сострадание или научный интерес, а сырое, физическое влечение, смешанное с мазохистским желанием разломать эту стену между ними, даже если это будет больно, даже если это будет уродливо. Желание не исцелить, а присвоить. Его боль. Его ярость. Его. От этого осознания Гермиону охватила волна такого острого, такого всепоглощающего стыда, что ей стало физически плохо. Она не просто подумала об этом. Она почувствовала это в теле, как будто это действительно произошло. Между ног была влажно и жарко от вспыхнувшего и тут же затоптанного возбуждения. С резким, судорожным движением она сорвалась с дивана не в фантазии, а в реальности. Споткнулась о свои же ноги, едва не упала, и рухнула на колени на холодный деревянный пол. Холод досок был жестоким, отрезвляющим лекарством. Она сидела, обхватив себя руками, трясясь, не в силах поднять на него взгляд. Распахнутый халат бессильно обвис, но теперь это была просто одежда, а не инструмент соблазна в её же больной фантазии. Она смотрела в пол, а перед глазами всё ещё стояло это видение: её тело, движущееся на нём, его руки на её коже. В том воображаемом моменте была не любовь и не страсть. Там была правда. Самая уродливая. Желание, рождённое не из нежности, а из ярости, беспомощности и общей, искалеченной боли. И эта правда, выплеснувшаяся из её же подсознания, пугала больше, чем всё, что происходило между ними наяву. … В тот миг, когда Гермиона отстранилась и упала на диван рядом, а затем вздрогнула всем телом, будто её ударили, Драко оказался в эпицентре чужого, невидимого ему шторма. Первое, что он почувствовал — ледяное облегчение. Её вес, её близость, её прикосновение — всё это исчезло. Давящая, невыносимая близость, которая разрывала его на части между желанием и самоотречением, ослабла. Воздух снова стал просто воздухом, а не густым, заряженным электричеством, сиропом. Затем — волна стыда и ненависти к себе. За то, что он её напугал. За свой стояк, который так грубо ей продемонстрировал. За свою панику, за свой срыв. Драко уверен, что она видит в нём теперь только это: калеку, не способного контролировать ни свой разум, ни своё тело.  Её порывистое движение, падение на пол — это было отвращение. Явное и физическое. Эта девушка не могла даже оставаться рядом. Он довёл её до этого. Своей уродливой, неуместной реакцией. Он не увидел её фантазии. Он не мог. Увидел только последствия. Её широкие, полные ужаса глаза, смотрящие сквозь него. Её тряску. Побег на пол, как будто от источника заразы. Он интерпретировал это однозначно: страх и отвращение. Мысли метались, острые и ядовитые: «Конечно. Посмотри на себя. Трясущийся, полураздетый урод. Она пыталась помочь, как с приступом, а ты… ты ответил ей этим. Как животное. Какое право ты имел? Она дотронулась до тебя, и её хватило только на поцелуй отчаяния. А потом она почувствовала, что ты готов её трахнуть прямо здесь, в припадке. Кто захочет такого? Кто может хотеть такого?.. Милосердие. Всё, что у неё было для тебя. И ты его испачкал. Превратил в это. Теперь она увидела настоящего тебя. Того, кто прятался под шрамами и пеплом в глазах. Грубого, сломленного, опасного зверя». Сомнения в себе как в мужчине, которого можно хотеть, стали не сомнениями, а аксиомой. Её реакция была для него окончательным доказательством. Грейнджер не отпрянула из-за кокетства или смущения. Она сбежала. От того, чем он стал. Его тело, его  возбуждение — это не то, чего можно желать. Это то, чего нужно бояться. Потому что оно связано с болью, с паникой, с потерей контроля. Драко сидел застывший, рубашка всё ещё была расстёгнута, обнажая грудь, дышащую тяжело и неровно. Руки лежали на бёдрах, пальцы судорожно сжимали ткань брюк, пытаясь подавить остаточное, постыдное напряжение внизу живота, которое теперь казалось ему самым большим предательством. Он не видел в её взгляде растерянного влечения или собственного стыда за свои мысли. Видел только отражение своего собственного уродства. И в этом отражении не было места ни для какого желания, кроме желания исчезнуть. Его голос, когда он наконец заговорил, был глухим, бесцветным звуком, полным окончательной капитуляции: — Вот, — прошептал он, не глядя на неё, уставившись в потухший камин. — Теперь ты знаешь. На что я способен. Кроме как лежать и смотреть в стену. На это. Поздравляю с открытием, Грейнджер. Теперь ты можешь уйти с чистой совестью. Ты всё попробовала. Даже это. И тебя хватило ровно на три секунды. Как и любого нормального человека. В его словах не было злости. Только горькая, леденящая констатация факта, который он считал теперь неопровержимым. Непригодный. Не только как аристократ, как волшебник, как человек. Но и как мужчина. И она только что доказала ему это.