От прилива до отлива

Тишина после его слов была густой, тяжёлой, как вода на дне океана. Слова Драко — эта горькая, самоуничижительная констатация — повисли в воздухе и упали на неё, придавив к полу с новой силой. Он был уверен. Уверен, что она видит в нём чудовище. А внутри у неё всё горело от противоречия. Отвращение? Нет. Стыд — да, но не перед ним. Перед самой собой, перед той дикой, уродливой вспышкой её же собственного воображения.  Страх — да, но не перед ним как мужчиной. Перед той бездной боли и ярости, что клокотала в нём и на секунду приоткрылась ей в его ответном поцелуе, в его хватке.  Жалость — да, но не унизительная. Щемящая, острая жалость к тому, как Малфой истолковал её смятение, к этой непоколебимой уверенности в своей никчёмности. Она не могла поднять голову. Не могла найти слов. Любые слова казались плоскими, ложными, оскверняющими ту жуткую, сырую правду, что они только что друг другу выставили. Парень зашевелился. Гермиона услышала скрип дивана, глухой стук костыля о пол. Он пытался встать. Уйти. Испариться. Как и сказал. И это движение, попытка убежать — не от неё, а от себя, от того, что он ей показал, — вырвало её из оцепенения. Не мыслью, а действием. Её рука — всё ещё дрожащая, холодная — потянулась сама, почти без её ведома. Она не поднялась, не встала на ноги. Просто положила ладонь ему на живот. Туда, где его рубашка была расстёгнута, и под тонкой тканью ощущалась тёплая, напряжённая кожа, ход рёбер при дыхании. Прикосновение было шокирующе интимным. Не сексуальным. Бытовым и от того — ещё более пронзительным. Оно говорило не о желании, а о присутствии. «Я здесь. Ты здесь. Не уходи». — Останься, — выдохнула она. Голос был тихим, сорванным, едва слышным. Не приказ. Просьба. Мольба, полная той же измотанности и растерянности, что и у него. Драко замер. Как животное, попавшее в силки. Дыхание захватило. Он чувствовал каждый палец её ладони сквозь ткань. Её холод, лёгкую дрожь. Это прикосновение было не насилием, не страстью, не жалостью. Оно было… невыносимо простым. И от этого — абсолютно сокрушительным. Малфой не мог пошевелиться. Не мог оттолкнуть эту руку. Не мог сделать шаг. Он был пришпилен к месту этим крошечным весом, этой молчаливой просьбой. Всё его тело, секунду назад собиравшееся бежать, теперь онемело. Мысли, полные самоуничижения, рассыпались, не находя отклика в этой тихой, физической просьбе остаться. Он стоял, опираясь на костыль, глядя в пустоту перед собой, а её ладонь лежала на нём, как единственная твёрдая точка в рушащемся мире. В этой немой паузе, в этом прикосновении без слов, была вся сложность того, что между ними. Не влечение, не отвращение, не жалость. Нечто третье — мучительная, невыносимая связь двух людей, которые причинили друг другу боль, увидели самое уродливое, и теперь не знали, что делать дальше, кроме как не отпускать. Потому что отпустить — значило признать, что этот ужасный, обнажённый контакт был напрасным. — Я не хочу тебя отпускать, — тихо сказала Гермиона, всё ещё не поднимая глаз, её пальцы слегка сжали складку его рубашки. — Но мы… мы ушли куда-то не туда. Перепутали всё. Боль, помощь, гнев, страх… и всё остальное. Это моя вина. Я вломилась сюда, со всей своей логикой и решениями, не спросив, нужно ли тебе это на самом деле. Она наконец подняла на него взгляд. Её глаза были огромными, по-детски растерянными, но в них горел упрямый, знакомый ему огонь — не сдаваться. — Ты не чудовище, Драко. Ты человек, которому сделали очень больно. Которого сломали. И который теперь боится всего, включая… собственные реакции. И мою помощь. И моё присутствие тебя пугает. Я это понимаю. — Ты не понимаешь, — хрипло возразил он, но в голосе уже не было прежней ледяной отрешённости. Была усталость. — Ты не можешь понять, каково это — быть этим. Каждый день. Видеть, как люди смотрят. Например, с противным любопытством – гадают, что же произошло. Или с жалостью. И… — он замолчал, глотнув воздух. — А как насчёт того взгляда, что был у тебя, когда ты вошёл? — тихо спросила она. — До того, как увидел шрам. Не жалость. Не страх. Не презрение. Он сжал губы, отводя взгляд. Щёки слегка порозовели. Признание. — Это было… неуместно, — пробормотал он. — Это было человечно, — поправила его Гермиона. Её рука наконец отпустила его рубашку, и она с трудом поднялась с пола, поправив халат. — И это запутало всё ещё сильнее. Потому что я тоже… отреагировала. И не так, как должна была. Я испугалась не тебя. Себя. Того, что во мне проснулось. Она обняла себя, будто замёрзла, и сделала шаг к камину, чтобы разжечь огонь. Простые действия помогали собраться. — Нам нужна пауза, — сказала она, глядя на загорающиеся язычки пламени. — Не навсегда. На несколько дней. Чтобы всё улеглось. Чтобы мы смогли снова… видеть друг друга ясно. Не сквозь призму боли или паники, или… всего этого. Драко молча кивнул. Это было разумно. Единственное разумное, что он слышал за последний час. — Я буду приносить тебе еду, как раньше. Оставлять у двери. Если… если тебе будет плохо, если будет приступ, или просто станет невыносимо одиноко — появись у моего порога. Я буду там. — Она повернулась к нему. — Это не отказ от помощи.  Перегруппировка. Мы двигались слишком быстро и в слишком многих направлениях сразу. Он снова кивнул, на этот раз с трудом выдавив: — Ладно. В комнате повисла неловкая, но уже не такая взрывоопасная тишина. Гермиона вздохнула, собираясь с мыслями. Идея пришла внезапно, почти нелепо, но она ухватилась за неё, как за спасательный круг — что-то простое, нейтральное, вне этих стен. — Знаешь что, — сказала она, и в её голосе прозвучала тень обычной, деловой уверенности. — В субботу в деревне, в пабе «Морской конёк», собираются местные. Играет какая-то магловская группа, кажется. Просто пиво, разговоры, никакого пафоса. Драко удивлённо поднял брови. — Ты предлагаешь мне пойти в паб? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с чем-то вроде испуга. Выходить? Быть… среди людей? — Я предлагаю нам пойти в паб, — уточнила Гермиона. — Вместе. Как два соседа, которым нужно сменить обстановку. Никаких разговоров о протезах, травмах или… обо всём этом. Просто люди, музыка, возможно, даже ужасная магловская еда. Если тебе станет плохо — мы уйдём. Сразу. Никаких вопросов. Он смотрел на неё, пытаясь понять, не сошла ли она с ума. Выход в свет? С ним? С ней? — Это безумие, Грейнджер. Я… никуда не выхожу обычно. С тех пор, как тут поселился, только за продуктами или…, – Драко развёл рукам и вздохнул. — Возможно, — согласилась она. — Но это безумие другого рода. Не то, что здесь происходит. Это… шаг наружу. Небольшой. И у нас есть время до субботы, чтобы решить. Просто подумай. Он молчал, но взгляд стал задумчивым, а не закрытым. — А пока, — продолжала она мягко, — давай сделаем эту паузу. Я провожу тебя до дома. Чтобы ты не споткнулся в темноте. Забота или практичность? Вряд ли кто-то из них ответил бы. Но в этом жесте была своя, строгая нежность. Драко не стал спорить. Позволил ей помочь надеть плащ, взял костыли. Они вышли в холодную, звёздную ночь. Шли медленно, молча. Воздух был чистым и колючим. Никаких прикосновений, кроме случайного касания плечом, когда тропинка сужалась. У его синей двери она остановилась. — Помни: если что — я рядом. И… не хочу прекращать работу над протезом. Я верю, что мы можем это сделать. Но сначала нам нужно… починить кое-что другое. Или хотя бы понять, что с этим делать. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была та самая непоколебимая решимость, которую он когда-то ненавидел, а теперь… не знал, что с ней делать. — Я надеюсь, что и ты не хочешь, чтобы всё это прекращалось, — тихо добавила Гермиона. — Потому что я… уже не могу просто уйти. Даже если бы захотела. Она не ждала ответа. Просто кивнула на прощание и повернулась, чтобы идти к своему коттеджу. Её силуэт медленно растворился в ночи. Драко стоял на пороге, слушая, как её шаги затихают. В груди было странное, непривычное чувство — не пустота, не ярость, не паника. Что-то вроде… затишья после бури. И где-то глубоко, под всеми слоями страха и стыда, слабый, едва уловимый огонёк любопытства. Насчёт субботы. Насчёт паба. Насчёт того, что будет дальше. Он толкнул дверь и вошёл в свой, уже не такой пустой и мёртвый, дом. На столе всё ещё лежали их совместные чертежи. Он подошёл и медленно провёл пальцем по линии рунической цепи «Дагаз-Отала». «Переход и владение», — вспомнилось значение. Возможно, это касалось не только протеза.