От прилива до отлива

Тишина в её коттедже была густой, как смола. Гермиона не зажигала свет. Сидела в кресле у потухшего камина, уставившись в темноту, где ещё помнился дерзкий отблеск утренней ссоры и растерянный, полный боли взгляд Гарри. Чувствовала себя опустошённой, вывернутой наизнанку. Тело помнило удар Рона, уши — ядовитые слова Драко, душа — эту пропасть непонимания. А потом в окно с глухим стуком ударилась сова. Не министерская. Обычная, быстрая полевая сова, какой пользуются для разноса газет. К её лапке был привязан свёрнутый в трубку свежий номер «Ежедневного Пророка». Предчувствие, холодное и тошнотворное, сковало прежде, чем она развернула газету. И оно оправдалось. Заголовок бил в глаза жирным, чёрным шрифтом на всю первую полосу: «ГЕРОИНЯ ВОЙНЫ В ПОСТЕЛИ ВРАГА: ЧТО СКРЫВАЕТСЯ В ШОТЛАНДСКОЙ ГЛУШИ?» Подзаголовок был ещё ядовитее: «Наши репортёры выяснили, куда пропала Гермиона Грейнджер. Эксклюзивные подробности скандального «уединения» с Драко Малфоем — бывшим Пожирателем Смерти и сыном осуждённого предателя». Пальцы похолодели. Она читала, и мир вокруг медленно расплывался, теряя очертания. Статья была мастерским издевательством. Факты — её исчезновение, место, личность Драко — были перемешаны с ядом, сплетнями и грязными намёками, которые делали правду в тысячу раз уродливее. «...наши источники в Министерстве подтверждают, что мисс Грейнджер самовольно оставила свой пост, бросив важные законопроекты... очевидно, предпочтя бумагам плотские утехи...» «...соседи-маглы описывают мисс Грейнджер как «тихую, странную девушку», а её соседа — как «мрачного калеку», с которым она, однако, проводит всё время, включая ночи...». Какие ещё, блять, соседи?! «...эксперты в области психического здоровья послевоенных травм, пожелавшие остаться неназванными, допускают возможность развития у героини войны чего-то вроде Стокгольмского синдрома или иных расстройств на фоне пережитого. Это могло сделать её уязвимой для манипуляций со стороны умелого, хоть и физически неполноценного, представителя враждебной идеологии...». «...наши репортёры стали свидетелями бурной эмоциональной сцены, разыгравшейся сегодня утром в доме Малфоя, куда прибыли обеспокоенные друзья мисс Грейнджер — Гарри Поттер и Рональд Уизли. Со слов очевидцев – разговор вёлся на повышенных тонах  – мисс Грейнджер действительно состоит с Малфоем в интимной связи, что и стало причиной её бегства и разрыва с прежней жизнью. Мистер Малфой, по свидетельствам, не стал это отрицать, а скорее — цинично подтвердил...». «...Гарри Поттер и Рональд Уизли, составлявшие вместе с мисс Грейнджер легендарное «Золотое трио», отказались от комментариев для нашей газеты. Представитель Министерства магии заявил, что «личная жизнь сотрудников — их частное дело, однако самовольная длительная отлучка с работы является нарушением и будет рассмотрена в установленном порядке». Светские обозреватели уже окрестили этот союз «самым гротескным и печальным романом послевоенного времени»...». Каждое слово было булавкой, вонзающейся под кожу. Каждая фраза — попыткой превратить её боль, поиск, сложный, мучительный выбор в дешёвую порнографию для толпы. Они выставили её… Добычей. Шлюхой. Сумасшедшей. Гермиона добежала глазами до конца статьи, газета выпала у неё из рук, бесшумно шлёпнувшись на пол. В ушах стоял звон. Не было ярости. Не было слёз. Оцепенение. Абсолютное, ледяное. Как будто её накрыло лавиной, и под толщей снега не было ни звуков, ни чувств, только холод и тишина. Девушка сидела так, забыв о времени. Пока первые лучи утреннего солнца не начали пробиваться сквозь занавески, освещая лежащую на полу газету, этот памятник её публичной казни. Она поднялась. Движения были медленными, точными, лишёнными дрожи. Умылась холодной водой, посмотрела на своё отражение в зеркале — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с новой, стальной твёрдостью во взгляде. Надела одежду, в которой приехала сюда. Взяла газету. Вышла и направилась к белому дому на утёсе. Шаги были твёрдыми. Ветер с моря трепал волосы, но она его не чувствовала. Дверь в дом Драко была по-прежнему приоткрыта. Она вошла, не стуча. Малфой сидел в своём кресле у холодного камина, одетый, будто тоже не ложился. Лицо было серым от усталости, глаза — пустыми. На костяшках правой руки темнели запёкшиеся ссадины. Поднял на неё взгляд, но в нём не было ни вопроса, ни ожидания. Только пустота. Гермиона молча подошла к столу. Развернула газету и положила перед ним, первой полосой вверх. Пальцы лишь слегка дрогнули. Дождалась, пока его взгляд скользнёт по заголовку, по знакомым фотографиям их домов, по строчкам, искажающим всё, что между ними было. Видела, как его лицо не меняется — будто он уже достиг дна и ниже падать некуда. Заговорила. Голос у неё был ровным, холодным, без единой нотки эмоции. Голос Оловянной Королевы, которую больше не волнует мнение двора. — Теперь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — мне не хочется возвращаться. Моя репутация, моя карьера, моя героическая биография — теперь вот это. — Она ткнула пальцем в газету. — Я сожгла все мосты. Сознательно или нет — уже неважно. Сделала паузу, давая словам осесть в ледяной тишине комнаты. — Поэтому, — знакомая ему, непоколебимая решимость, — я никуда не поеду. Я остаюсь. Доведу твой проклятый протез до конца. Не из жалости. Не из… чего бы то ни было ещё. Из принципа. Обвела взглядом комнату — их общую лабораторию, их поле битвы, которое теперь стало полем их публичного позора. — Они хотят, чтобы мы сломались. Чтобы я сбежала, рыдая и каясь, чтобы оправдывалась, а ты сгнил здесь в одиночестве. Хотят видеть конформизм или трагедию. Остальное слишком сложно. Им не нужна правда. Гермиона посмотрела на него с вызовом, в котором не было ни нежности, ни прощения. Был лишь холодный, железный расчёт и упрямство, граничащее с безумием. — Так что вот, Малфой. Поздравляю. Ты добился своего. Теперь ты привязал меня к этому месту и к себе не благодарностью или чувствами. Ты привязал меня ненавистью ко всему тому дерьму, что там, снаружи. И я буду здесь. Сделаю эту чёртову ногу. Потому что если я не доведу хоть одно дело до конца в этой жизни, то я сойду с ума по-настоящему. А ты… — её губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённом всякой теплоты, — будешь моим проклятым проектом. До победного конца. Понял? Она не ждала ответа. Развернулась и пошла к своему рабочему столу у окна, отряхнула с него невидимую пыль и открыла папку с чертежами. Её спина была прямой, поза — сосредоточенной. Как будто только что подписанного ими обоими смертного приговора не существовало. Как будто единственной реальностью в мире теперь были формулы, руны и упрямая, безумная решимость доказать что-то миру, который уже вынес им вердикт.