От прилива до отлива

Работа стала воздухом, которым она дышала, и стеной, за которой пряталась. С рассвета и до глубокой ночи Гермиона склонялась над столом. Чертежи сменились сложными алхимическими схемами, расчётами магических проводников, эскизами шарниров. Стол завален книгами, исписанными листами, образцами материалов. Она говорила мало, только по делу, сухим, отточенным голосом, как будто обращалась не к нему, а к бездушному прибору. «Подай склянку с фульгурацитом». «Замерь диаметр культи здесь». «Этот сплав не подходит. Отложи». Драко исполнял. Молча. Он стал тенью, осторожным, почти неслышным помощником. Костыли глухо стучали по полу, когда он подходил, чтобы забрать пустую кружку и поставить новую, с дымящимся чаем. Не спрашивал, хочет ли она. Просто оставлял и отступал на безопасное расстояние, к своему креслу, откуда мог наблюдать. Драко чувствовал всё и одновременно — ничего. Ощущение вины было фоном. Низким, но постоянным гулом. Он был причиной её изгнания. Теперь она была прикована к этому дому и к нему не выбором, а горечью и принципом. Он был её тюремщиком, пусть и невольным. Но она осталась. Несмотря на всё. Сидела здесь, в его доме, её карандаш царапал пергамент, дыхание было слышно в тишине. Присутствие было тяжёлым, стальным, лишённым прежнего тепла, но это было присутствие.  Она не сбежала. В самые тёмные часы, когда дементор-отец шептал о неизбежном конце, он мог поднять глаза и увидеть линию её спины, напряжённые плечи, пучок каштановых волос. Это был якорь. Он пил это зрелище, как лекарство, зная, что не заслужил и капли. Глухую боль отвержения. Понимал логику её отстранения. Заслужил его. Но от этого не становилось легче. Её взгляд, скользивший по нему, как по предмету мебели, обжигал холоднее любого презрения. Иногда Малфой ловил себя на желании сделать что-то нелепое — уронить книгу, громко кашлянуть — лишь бы вызвать в её глазах хоть искру живого раздражения, а не эту ледяную концентрацию. И под всем этим — смутную, почти суеверную надежду.  Она доведёт дело до конца. Создаст протез. А потом… может быть, когда задача будет решена, эта стальная маска слегка растает. Может быть, в её глазах снова появится что-то, кроме холодной решимости. Он цеплялся за этот «может быть», как утопающий за соломинку. Её работа была его единственным шансом на искупление в её глазах. Работа перешла в новую фазу. Теория была выверена, и теперь вся сложность предстала в полный рост. Ампутация выше колена. Это был вызов высочайшего уровня. Нужно было создать не просто ногу, а полноценный биомеханический узел: шарнир, имитирующий тазобедренный сустав, с системой плавного сгибания, отведения и приведения. Каркас должен был быть невероятно прочным, чтобы выдерживать нагрузку всего тела, но при этом лёгким и точно повторяющим анатомию. А главное — интерфейс связи нужно было подключать не к нервам голени, которых не было, а к уцелевшим мышцам бедра и нервным пучкам в области культи, что требовало ювелирной точности и глубокого понимания анатомии. Список материалов был жутко длинным. Очищенная кость русалки для основного каркаса бедра и сложного тазобедренного сочленения. Сплавы с памятью формы для внутренних напряжённых элементов. И главная надежда — перламутр радужной ракушки. Его уникальные свойства накопления и распределения энергии должны были стать основой для чувствительной матрицы, которая покроет всю внутреннюю поверхность культеприёмной чаши и будет считывать малейшие мышечные импульсы, переводя их в команды для шарнира. Перламутр, согласно их исследованиям и трактату из библиотеки Мэнора, должен был стать основой, способной накапливать и мягко направлять энергию, создавая симбиоз, а не подчинение. Нужны были также связующие алхимические растворы, волокна эбенового дерева для армирования и десяток других специфических ингредиентов. Список был не только длинным и сложным, но и баснословно дорогим. Гермиона перечитывала его, губы сжаты в тонкую линию. Собственные запасы и возможности были ограничены. Попросить у Малфоя?  В конце концов, это ведь для него... Именно тогда сова принесла письмо от Теодора Нотта. Конверт был простым, без герба. Гермиона вскрыла его почти машинально, ожидая очередного запроса из Министерства или ядовитой заметки из «Пророка». «Грейнджер. Пишу, потому что молчание стало невыносимым. Я видел газеты. Весь мир видит. Прости. Я втянул тебя в это, будучи уверенным, что… не знаю, что. Что ты сильнее. Что это станет для тебя выходом.  Ошибся по всем пунктам. Не представляю, каково тебе сейчас. Не питаю иллюзий насчёт Драко. Знаю, каким высокомерным мудаком он может быть. Я уверен, что какая-нибудь именно его идиотская выходка и дала «Пророку» ту самую сочную кость, вокруг которой они теперь танцуют. Он всегда умел выбирать худшие возможные слова в самый неподходящий момент. Это его дар. И всё же. Прошу. Не бросай его. Можешь дать ему пинка от моего имени, когда будет повод. Сильного. Только… не уходи. Он дойдёт до конца. Я не знаю, что между вами происходит на самом деле, и это, пожалуй, к лучшему. Но я вижу, что ты осталась. И это единственная светлая вещь в этой грязной истории. Если тебе что-то нужно — деньги, информация, просто чертовски сильное снотворное — скажи. У меня остались кое-какие связи и ресурсы. Не всё растратил. Считай это попыткой искупить свою долю вины. Жду твоего ответа, если сочтёшь возможным. Т. Н.» Гермиона перечитала письмо дважды. В глазах Тео она была не скандальной фигурой, не жертвой, а… кем-то, кто остался. Её упрямство было для него не безумием, а «светлой вещью». Тео предлагал не пустые слова, а конкретную помощь. Помощь, которая сейчас была жизненно необходима. Она не раздумывала долго. Взяв перо, написала короткий, деловой ответ, без эмоций. Благодарность за предложение. И список. Редких и дорогих материалов. Не просила, не объясняла. Констатировала необходимость. Ответ Нотта пришёл через два дня. Никаких вопросов, никаких отговорок. «Будет сделано. Первую партию вышлю завтра». И материалы начали прибывать. Аккуратно упакованные, безупречного качества. Кость русалки, отливающая перламутром. Слитки странного, тёплого на ощупь сплава. Склянки с переливающейся жидкостью. С каждой посылкой работа обретала плоть. И, наконец, коробка, устланная чёрным бархатом. В ней лежал перламутр. Но не простой. Он был препарирован гениально: помимо порошка и концентрата, там были тончайшие, заранее сформированные перламутровые «листы» с нанесённым микроскопическим руническим узором — готовые шаблоны для сенсорной матрицы, рассчитанные именно на площадь контакта с культёй бедра. Нанятые Ноттом мастера явно понимали масштаб задачи. Такая предусмотрительность была обескураживающей. Гермиона отгородила часть комнаты импровизированной ширмой. Работала там часами. Слышны были тихие звуки: шорох инструментов, лёгкие взмахи палочки, шипение магии, смешивающейся с материей. Не пускала Драко за ширму. Он видел только результат: детали, отливающие металлом и перламутром, сложные, почти живые узоры на их поверхности. Он знал, что там творится магия. Сильная, сложная, целенаправленная магия. И знал, что она специально уходит в свой коттедж для самых сложных этапов — вживления рунических цепей, активации сенсорной матрицы. Грейнджер не говорила об этом. Брала почти готовый каркас и уходила на целый день, возвращаясь бледной и сосредоточенной, с тёмными кругами под глазами, но с горящим глубоко внутри огнём. Драко это понимал. Понимал и благодарил её в душе за эту жестокую деликатность. Мысль о том, что в его присутствии будут совершены сложные, мощные заклинания над объектом, который станет частью его тела, вселяла в него немой, первобытный ужас. Даже её палочка, лежащая на столе, иногда заставляла вздрагивать. Она избавила его от этого испытания. Взяла на себя не только работу, но и груз его страха. Поэтому Малфой молчал. Готовил еду, которую она ела механически. Следил, чтобы в доме было тепло. Ставил чай. И ждал. Смесь благодарности, стыда и трепетной надежды в груди с каждым днём становилась только острее. Грейнджер собирала для него новую ногу. Из перламутра, стали, кости и света. И делала это, даже ненавидя его. Или именно потому, что ненавидела всё, что он олицетворял для внешнего мира. … Однажды вечером, когда она, вернувшись из коттеджа, смотрела на почти готовый протез, лежащий на столе под тканью, Драко не выдержал. Его голос прозвучал хрипло в тишине: — Завтра? — его голос прозвучал хрипло. Смотрел не на ткань, а на её руки, которые месяц создавали невозможное. Малфой понимал, что выше колена — это почти как новая нога, с нуля. Девушка кивнула, всё так же не глядя на него, и наконец произнесла, глядя на скрытый под тканью изгиб, который должен был стать его новым суставом: — Завтра. Теория говорит, что матрица должна считать импульсы от приводящих мышц и большой ягодичной. Практика... — она замолчала, сглотнув. — Завтра мы узнаем, может ли магия обмануть анатомию. Завтра всё должно было измениться. Или окончательно рухнуть.