От прилива до отлива

В Стоунхейвене наступила тишина. Не та, прежняя — тяжёлая, густая, как болотная жижа, в которой он тонул годами. А новая. Резкая, режущая, звонкая. Тишина после взрыва. Он сделал это. И не жалел. В тот самый момент, когда его новая нога – его нога! – упруго оттолкнулась от пола, передав в тело волну неслыханной, забытой силы, в нём что-то сорвалось с цепи. Всё — годы унижений, боли, беспомощности, её снисходительная доброта, её научный интерес, жалость, непрошеное проникновение в каждый уголок его жизни — всё это сконцентрировалось в одном животном, всепоглощающем порыве. Взять. Осквернить. Доказать. Себе? Ей? Миру? Что он не жалкая развалина. Что он всё ещё Малфой. Что сила, которую она ему дала, — это его сила. И он будет использовать её так, как захочет. Видел ужас в её глазах. Видел отторжение. А потом — что было в тысячу раз хуже — видел, как этот ужас растаял, сменившись тем же диким, первобытным огнём, что пылал в нём. Она ответила. Яростью, зубами, ногтями. Они сошлись не как любовники, а как враги на поле боя, где оружием были их тела, а триггером — вся накопленная за месяцы боль, ненависть, зависимость. А потом… был её взгляд. Пустой. Разбитый. Стыдливый. И её слова, тихие, как удар кинжалом в солнечное сплетение. Что ты, черт возьми, натворил?! Она не простит. Тогда… надо идти дальше. Его ответ родился из той же ямы цинизма, что всегда была его последним убежищем. «Разве я извинялся?». Дверь захлопнулась. И остался он один. С новой ногой, с телом, всё ещё полным адреналина и дикого удовлетворения, и с ледяной пустотой внутри, которая начала разрастаться с каждой минутой. Первые дни Драко ждал. Сидел в кресле у камина, не двигаясь, уставившись в пламя. Ждал, что она вернётся. С криком. Со слезами. Чтобы наконец высказать всё, что накопилось. Чтобы ударить его. Чтобы что-то. Любая реакция была бы лучше этой могильной тишины. Но Грейнджер не приходила. Он пошёл туда сам. Каждый шаг новой ноги по знакомой, ухабистой тропе был и триумфом, и пыткой. Стучал. Сначала яростно, потом — почти умоляюще. И вот однажды он подошёл к окну и увидел, что дым из трубы её коттеджа не поднимается. Ветер раскачивал пустую калитку. Кинулся туда, но внутри была только пустота. И книги по алхимии, аккуратно сложенные на столе. И её запах, уже почти выветривающийся. Она уехала. Бросила. Как он и заслуживал. Нет, раскаяния не было. Раскаяние — удел слабаков, тех, кто верит в справедливость и искупление. Он чувствовал ярость. На неё — за то, что сбежала. На себя — за то, что дал волю тому самому, худшему, что в нём было. И самое противное — чувство опустошённой, чудовищной потери. Драко так привык к её присутствию. К её настойчивости. К её умному, цепкому взгляду. Она стала частью ландшафта его личного ада. А теперь ад снова был пуст. И бесконечно скучен. Вернулся в свой дом и начал ходить. Бесцельно, по кругу, из комнаты в комнату. Металлический сустав тикал, как часы, отсчитывая время, которое теперь текло иначе. Он был свободен. Мог уйти куда угодно. Но куда? Зачем? Именно тогда начали посещать мысли, от которых раньше спасала апатия. Мысли о будущем. Одиночество, растянувшееся будто на десятилетия в этой дыре. Мать, доживающая век в опустевшем Мэноре под бременем стыда. Его имя — клеймо. Его состояние — под контролем министерских чиновников. Он был свободен, как птица в вакууме. Ни цели, ни смысла, ни даже достойного врага. Малфой вспомнил статьи в «Пророке». Газетёнка долго молчала о нём, но визит Грейнджер всколыхнул интерес к нему. Грязный, липкий. И вот он снова… объект сплетен. Курьёз. Призрак былой войны. Ярость, на этот раз холодная и расчётливая, закипела в нём. Нет. Он не позволит. Не позволит им делать из него жалкую карикатуру. Не позволит ей сделать из него свой научный проект, свой акт милосердия, а потом просто уйти, оставив с этой проклятой ногой и вечным чувством неоплатного долга. Если мир хочет шоу — он даст им шоу. Но на своих условиях. Решение созрело мгновенно, как вспышка. Он не будет прятаться. Выйдет. Заявит о себе. Не как о жертве, не как о калеке, а как о том, кто выжил. Кто поднялся. Пусть ненавидят. Пусть боятся. Но они увидят, что Драко Малфой не сломлен. А ещё… Глупо, иррационально, но была в этом решении и надежда-клин. Вызов. Он знал, что она в Лондоне. Если Драко выйдет на свет, если сорвёт крышу с этого тихого скандала, она узнает. И это заставит её что-то почувствовать. Хотя бы гнев. Хотя бы отвращение. Любое чувство было лучше её ледяного, презрительного забвения. Малфой упаковал небольшой чемодан. Одел простой, но безупречно скроенный эльфами чёрный костюм. Взглянул в зеркало. Бледное, осунувшееся лицо, резкие скулы, холодные глаза. Но поза была прямой. Он опирался на трость, но это была не необходимость, а аксессуар. Сила была в нём. В каждой мышце, в каждом сухожилии, в тихом жужжании магии, сплетённой с металлом под его кожей. Стоило, наверное, ещё поработать над телом. Обрасти мышцами, чтобы выдержать… всё, что предстоит. В том, что выдерживать придётся, он не сомневался. … Он появился в «Дырявом котле», когда там было не слишком пусто и не слишком людно. Вошёл не спеша, дав каждому рассмотреть себя. Услышал, как гул разговоров сменился настороженной тишиной. Увидел знакомые лица — некоторые с ненавистью, некоторые со страхом, некоторые с неприкрытым любопытством. Прошёл к бару, заказал виски. Старое, выдержанное. Пил медленно, глядя на бутылки на полке, чувствуя на себе десятки взглядов. Не смотрел ни на кого. Не разговаривал. Просто существовал там, где его не должно было быть. Бывший Пожиратель смерти. Калека, ставший целым. Проект Гермионы Грейнджер, явивший свою страшную, неудобную плоть и кровь. Внутри него бушевали демоны. Каждый шаг отзывался эхом того вечера в коттедже. Запах её волос, хриплый звук голоса, ощущение сдающегося, откликающегося тела. Стыд? Да. Но и дикое, тёмное торжество. Он взял то, что хотел. И не извинится. Не может. Потому что извинение означало бы, что он сожалеет о моменте своей единственной, подлинной силы за последние годы. А он не сожалел. Он ненавидел себя за это, но не сожалел. Драко знал, что делает. Бросал вызов всему миру. И прежде всего — ей. Вытаскивал их грязное, приватное, мучительное противостояние на всеобщее обозрение. Пусть она ненавидит его за это ещё сильнее. Ненависть — это связь. Ненависть — это чувство. Это лучше, чем ничего. Допил виски, положил на стойку несколько галеонов и развернулся, чтобы уйти. Шаги, чуть тяжелее с одной стороны, отдавались в гробовой тишине. Вышел на улицу, в прохладный лондонский вечер, и вдохнул полной грудью воздух, пахнущий угольной пылью, магией и свободой. Малфой не знал, что будет дальше. Не знал, придёт ли к нему расплата в виде разъярённого Поттера, новых статей в «Пророке» или холодного равнодушия Грейнджер. Но знал одно – период отлива для него закончился. Он вышел из своей раковины. И готов был встретить любую волну. Даже если та сметёт его окончательно. Это всё равно было лучше, чем тихо сгнить в Стоунхейвене. Драко едва не рассмеялся – неужели когда-то это казалось ему самым подходящим для себя вариантом? Если Грейнджер сможет забыть его после всего этого, тогда он и правда был ничем. И его новая жизнь, новая нога, новообретённая сила — всё это не стоило и ломаного кната. … Войдя в свой пентхаус в Лондоне, физически он почувствовал разрядку, но не облегчение. Как после битвы — адреналин отступает, оставляя после себя сокрушительную усталость, ломоту в мышцах – и призрачную боль в отсутствующей ноге, которую протез глушит, но не устраняет. Металлический привкус крови на прикушенном языке. Воздух лондонской ночи за окном кажется густым и грязным после морской свежести Стоунхейвена. Тишина здесь иная — не природная, а искусственная, купленная дорогими чарами. Посреди безупречного интерьера Малфой чувствует себя чужим. Странно. Нужно снова привыкать к роскоши. И на следующий день, на грядущей деловой встрече необходимо включить режим полной автоматизации. «Малфой 2.0». Каждое движение, каждое слово, каждый взгляд просчитаны. Идеально нарисованный образ. Наследник, вставший с колен. Внутри — фоновый гул из противоречивых команд: голос отца – «Покажи им силу. Никакой слабости. Они должны бояться или желать», голос Грейнджер, навязчивый, искажённый – «Ты монстр. Ты именно тот, кем они тебя считают», собственный, измученный – «Я должен быть здесь. Это единственное место, куда мне есть дорога». Ловит на себе взгляды – любопытные, оценивающие, враждебные. Раньше они прожигали насквозь. Теперь он чувствует их как дождь по броне. Эта «броня» — его новая личность, холодная учтивость, демонстративная компетентность, трость в руке как символ не слабости, а преодоления. Но внутри этой брони он пуст. Или наполнен чем-то чёрным и вязким, что осталось от… коттеджа у моря. Он говорит о квотах на торговлю гиппогрифовым пером, а в голове проносится: «Она ненавидела меня всем своим существом, но её тело выкрикивало «да»». Диссонанс сводит с ума. Он становится ещё холоднее, ещё недоступнее. Это единственный способ не развалиться. … Самое сложное – встреча с Нарциссой. Перед матерью броня даёт трещину. Драко не может играть роль идеального сына-возрожденца, потому что она видит его настоящего. Видит тени под глазами, неестественную резкость движений, ту самую пустоту за маской. Гнетущая ответственность. Её гордость за него — его единственный чистый, незапятнанный актив. И Малфой ощущает себя мошенником. Строит карточный домик из благотворительности и политических манёвров, а внутри — тот, кто способен на... то, что произошло в коттедже у моря. Он боится, что, если мать почует правду, её мир, который только-только обрёл цвет, снова рухнет. Поэтому становится с ней немного отстранённее, чем хотелось бы. Держит дистанцию, потому что её близость может разрушить контроль. Когда она касается его руки, чуть не вздрагивает — её прикосновение слишком человеческое, слишком тёплое для того, кто чувствует себя монстром. Драко любит её отчаянно, и именно поэтому позволяет себе быть с ней только наполовину. Нотт, разумеется, тут-как-тут. Довольный как сытый кот. И такой же настороженный, словно съел сметану без явного хозяйского согласия. Его насторожённость вполне понятна. Грейнджер. С Тео всё парадоксально. Он тот, кто знал его «до». И «после». И теперь — ещё и часть «инцидента с Грейнджер». Грызущая, иррациональная ревность и предательская благодарность с первых же минут разговора начинают терзать Малфоя. Она доверилась ему. После побега. Нотт знает. А он, Драко, не знает, где она. И Тео наверняка c ней общается. Приходит в гости, пьёт чай, садится напротив, возможно, даже касается её. Он злится на Тео за то, что тот был рядом с ней, был для неё «безопасной гаванью». И тот ебучий танец только вбил кол глубже в сердце. Тогда в библиотеке Драко столько всего чувствовал, что не мог ни на чём сосредоточиться. Но в первую очередь – торжество. Он доказал. И себе, и ей. Он не жалкая развалина, зависящая от её милости. А хозяин этой ситуации, её тела, реакции. Её взгляд, полный ненависти и невероятного, позорного возбуждения, для него — награда. Она, сама Гермиона Грейнджер, героиня, умница, его спасительница — дрожит под его руками, отзывается на его прикосновения, облизывает его пальцы. Это пик восстановленной силы. Это опьяняет. А ещё ему было горько. Из-за своей потребности… Под всеми слоями ярости, власти и мести скрывается голая, детская потребность. Потребность в ней. В её внимании, в её присутствии, в том, чтобы она смотрела на него. Её бегство было для него самым страшным наказанием — оно вернуло его в пустоту. Этот жестокий секс — извращённый, ужасный способ снова привязать её к себе, оставить на ней свою метку, заставить её чувствовать его так сильно, чтобы она никогда не смогла забыть или игнорировать его снова. А Грейнджер заявляется к нему в дом под ручку с Тео. Только не его друг и… она. В его голове звучит собственный голос: «Не смей даже смотреть на Нотта». В то же время Тео — его якорь. Последняя связь с реальностью, где Малфой всё ещё может быть просто Драко. С Ноттом может позволить себе быть циничным, усталым, даже слабым. Он не говорит о библиотеке, но она висит между ними невысказанным обвинением. Ловит себя на том, что изучает лицо Тео в поисках осуждения или, что хуже, понимания. Провоцирует его, отпускает колкости — проверяя границы их дружбы, пытаясь понять, увидел ли Тео в его глазах ту самую бездну. А ещё он использует Тео как источник информации о ней. Каждый вопрос, заданный небрежным тоном, каждый намёк — это попытка собрать мозаику её состояния после их столкновения. Ему нужно знать, сломал ли он её окончательно. И в глубине души он ужасно боится, что да.