От прилива до отлива

Ощущение было неверным. Воздух в лофте Тео, обычно неподвижный и тихий, будто вибрировал от недавно ушедшего присутствия. Гермиона стояла посреди комнаты, всё ещё чувствуя на коже призрачное прикосновение его языка, дрожь в коленях и тошнотворную пустоту, наступившую после оргазма. Он назвал это «разговором без шума». Но шум вернулся. Только теперь это был не рёв желания, а тихий, навязчивый гул стыда и неразрешимости. Он открыл дверь, впуская свет. И вышел, оставив её сидеть в полутьме, дрожащую, с мокрыми от слёз (каких — от стыда, от облегчения, от бессилия?) щеками и с полным осознанием того, что их война перешла на новый, ещё более опасный и интимный уровень. Где оружием могла быть не только грубая сила, но и убийственная, всё понимающая нежность. До чего же невыносимо сложный человек. Гермиона ощущала, что переживает не просто катарсис, а полный распад личности на составные части, каждая из которых кричит по-разному. Это не единое чувство, а гражданская война внутри неё. Абсолютная физическая капитуляция и стыд. Её тело предало её с оглушительной очевидностью. Оно не просто откликнулось — взорвалось от его прикосновений, от его языка. Оргазм был разрушительным, стирающим все мысли, всю волю. И теперь, когда волна отступила, её накрывает сокрушительный, тошнотворный стыд. Не только перед ним, а перед самой собой. «Что со мной не так?». Этот стыд обжигает её изнутри, но он уже смешан с физиологической эйфорией, создавая невыносимый диссонанс. После оргазма наступает не умиротворение, а пустота. Он сказал: «без этого шума между нами». И он был прав. Напряжение, которое годами копилось в ней — гнев, невысказанная боль, тяга, которую она отрицала, — было физически высосано из неё. Она чувствует себя опустошённой, как выпотрошенная рыба. В этой пустоте нет облегчения, только холод. И страх – а что, если эта смесь гнева и влечения была тем, что скрепляло её, делало её целой? Что она теперь без этого «шума»? Она ненавидит его. Не только за то, что сделал сейчас, а за мастерство, с которым он это сделал. Он не взял силой. Разобрал её по винтикам, как сложный механизм, и заставил работать на себя. Продемонстрировал, что знает её тело лучше, чем она сама. И это унизительнее, чем та его выходка. В этом — его абсолютная власть. И она ненавидит себя за то, что позволила ему это знание. За каждый стон, который вырвался у неё. За то, что вцепилась в его волосы, притянула, а не оттолкнула. Сквозь стыд и ярость пробивается леденящая душу истина. Он был прав. В этой темноте, в этой животной, невербальной близости, они понимали друг друга без слов. Он видел её насквозь — дикую, испуганную, жаждущую женщину, которую она долго прятала. И она, в этот миг абсолютной физической откровенности, видела его. Того же раненого зверя, что и она, только выражающего свою боль и связь через извращённое обладание. Это понимание ужасает её больше всего. Гермиона понимает, что произошло нечто необратимое. Малфой не просто дал ей оргазм. Он продемонстрировал, что может давать ей такие оргазмы. Что он — источник этого сокрушительного, стирающего личность удовольствия. И теперь, даже ненавидя его, её тело будет помнить. И будет жаждать повторить. Она чувствует начало наркотической зависимости, где он — и палач, и единственное лекарство. И это пугает её до потери пульса. Все её моральные принципы, её убеждения о согласии, уважении, границах — всё это в дыму. Он нарушил все границы, но сделал это так, что её собственное тело выступило соучастником. Где тут жертва, где насильник? Она не может назвать это изнасилованием, но и согласием это не было. Это было что-то третье — мрачная, согласованная война на взаимное уничтожение, где пиком сражения стал взаимный оргазм. И у неё нет карты для этой территории. «Он выиграл. Снова. Но на этот раз выиграл, заставив меня проиграть самой себе. Знал, что я не убегу. Знал, что часть меня этого хотела. И теперь он это знает наверняка. Оставил меня здесь мокрую, дрожащую и пустую. Выпустил демона, чтобы потом притвориться, что его не существует. «Теперь мы можем поговорить». О чём? О том, как ты только что доказал, что все наши разговоры — ничто по сравнению с языком нашего тела? Что мы обречены на эту пытку-близость снова и снова, пока один из нас не умрёт?». Она чувствует не опустошение, а зияющую пропасть, в которой больше нет удобных ярлыков «жертва» и «преступник», «спаситель» и «пациент». Есть только два сломленных человека, связанных пуповиной из взаимной травмы и невыносимого, разрушительного влечения. И она не знает, как жить с этим знанием. … Воздух вокруг казался густым и неверным, будто всё ещё хранил отголоски другого воздуха — тёплого, влажного, наполненного прерывистым дыханием и стыдом. Гермиона стояла посреди комнаты, не в силах двинуться с места. Физическое опустошение после оргазма сменилось душевной смутой, в которой обрывки мыслей не складывались в картину. И сквозь этот хаос пробивался голос. Его голос. Тихий, звучавший уже не из темноты подсобки, а прямо у неё в ухе, как будто он стоял за спиной. Они сидели на холодном полу, куда он предварительно небрежно бросил своё пальто, прислонившись к стене, его рука лежала на её колене — тяжело и тепло. Молчание было неловким, но не враждебным. — Знаешь, что самое идиотское? — вдруг сказал он, глядя в темноту перед собой. Голос его был хриплым, но без злобы. — Что мне совсем не хочется причинять тебе боль. Гермиона замерла, не веря своим ушам. — Похоже, я просто не умею иначе, — продолжил он, и в его тоне прозвучало не самооправдание, а усталое констатирование факта, как диагноз. — Все пути, которые я знаю, ведут к этому. К захвату. К контролю. К… причинению боли. Потому что это единственный язык, на котором меня научили разговаривать. Или который я сам выучил. Уже не разберу. Он повернул голову, и в узкой полоске света из-под двери она увидела его профиль — напряжённый, усталый. — Лучшим решением для нас обоих, — выдохнул он, — было бы мне оставить тебя в покое. Насовсем. Отпустить тебя к твоей нормальной жизни, к Нотту, к кому угодно… кто не будет ломать тебя каждый раз, когда захочет прикоснуться. Сердце Гермионы сжалось от чего-то острого и невыносимого. — Тогда… почему ты не сделаешь этого? — прошептала она. Драко медленно покачал головой, и в этом жесте была вся его безнадёжность. — Потому что в глубине души я понимаю, что у меня, наверное, никогда не хватит на это духу. — Он произнёс это без пафоса, как приговор. — Я как старый, жадный дракон из сказок, Грейнджер. Я нашёл своё сокровище. Оно блестит. Оно греет. Оно заставляет меня чувствовать, что я ещё жив. И я никогда не откажусь от него добровольно. Ни за что на свете. Он замолчал, давая ей понять ужасающий смысл своих слов. Он признавал свою токсичность. Признавал, что губит её. И признавал, что не остановится. — Есть только один способ заставить дракона отпустить сокровище, — закончил он почти шёпотом. — Если придёт храбрый рыцарь и пронзит его сердце. Так и должны заканчиваться правильные сказки. Эти слова повисли в темноте, страшные и окончательные. Они были не угрозой, а… предсказанием. Мольбой, даже. Потом он поднялся, помог ей встать. Больше они не говорили ни слова. Малфой вышел из подсобки первым, растворившись в коридорах, а она осталась, собираясь с мыслями ещё десять минут, прежде чем последовать за ним. … Теперь, в стерильной тишине лофта, эти слова звенели в её ушах с новой силой. «Храбрый рыцарь». Абсурдная, страшная метафора. Но в ней была правда. Он видел себя чудовищем, охраняющим её как сокровище. И ждал, что кто-то придёт и убьёт его, чтобы освободить её. Гермиона не успела ни переодеться, ни сделать глоток воды, как чары на дверной ручке вспыхнули сдержанным синим светом — сигнал о посетителе... Это заставило насторожиться. Не Тео. У него был свой ключ и свои пароли. Предчувствие, холодное и тяжёлое, упало ей в живот. Она подошла к глазку. За дверью стояли двое. Мужчина и женщина. Оба в строгих, но не мантиях, а в сшитых на заказ костюмах волшебного покроя. У мужчины — портфель из драконьей кожи. У женщины — выражение лица, идеально балансирующее между вежливостью и бездушной официальностью. Авроры. Но не те, что врываются с палочками наголо. Те, что приходят с бумагами. Гермиона отступила от двери, мгновенно оценивая ситуацию. Бежать? Бессмысленно и глупо. Игнорировать? Они найдут способ войти. Она провела рукой по лицу, собирая в кулак все остатки самообладания, и открыла дверь. — Мисс Грейнджер, — женщина кивнула, не улыбаясь. — Я — Амелия Крикшу, старший инспектор Отдела контроля магических артефактов и био-магических интерфейсов. Мой коллега, Артур Бримстоун, из Юридического отдела. Можем ли мы войти? Это не было вопросом. Гермиона молча отступила, впуская их. Они вошли, их взгляды быстрыми, оценивающими скачками скользнули по интерьеру, отмечая отсутствие личных вещей, временность жилища. И как они её тут нашли? Хоть бы репортёры не пронюхали… — Чем обязана? — спросила Гермиона, останавливаясь у дверного косяка, скрестив руки на груди. Крикшу открыла портфель и извлекла пергаментный свиток с красной восковой печатью Министерства. — Мы здесь по поводу серьёзного и, к сожалению, крайне деликатного вопроса. Речь идёт о незарегистрированном, экспериментальном магико-механическом устройстве, классифицируемом как протез конечности пятого уровня сложности, — её голос был ровным, как дикторский. — Согласно нашим источникам, вы являетесь его создателем и главным, если не единственным, разработчиком. Устройство было имплантировано мистеру Драко Люциусу Малфою без одобрения Этического комитета Министерства, без лицензии на проведение биомагических операций и без предоставления чертежей и отчётов о безопасности в регулирующие органы. Каждое слово падало, как камень. Гермиона чувствовала, как холодеют кончики пальцев. — Это устройство спасло человеку жизнь и вернуло ему возможность жить, — сказала она, собственный голос показался ей до странности спокойным. — Оно было создано в исключительных обстоятельствах, как акт частной медицинской помощи. Я не вижу… — Мы не оспариваем мотивы, мисс Грейнджер, — мягко, но твёрдо перебил её Бримстоун. — Мы говорим о процедуре и безопасности. Устройство такой сложности, интегрированное непосредственно в нервную систему и, по нашим данным, образующее симбиотическую связь с магическим ядром носителя… Это потенциально нестабильная система. Вы провели все необходимые исследования? Что насчёт  влияния на психику? На возможность внешнего контроля? Вопрос о «внешнем контроле» заставил её вздрогнуть. Подозрения, кошмары о дементоре с лицом Люциуса отозвались ледяным эхом. — У меня есть обширные теоретические выкладки и черновые записи, — начала она, но Крикшу покачала головой. — Теоретических выкладок недостаточно. Требуется полная документация, патенты, протоколы испытаний. Которые, насколько нам известно, проведены не были. Более того, — инспектор сделала паузу, подчёркивая весомость следующей фразы, — носитель устройства, мистер Малфой, находится под ограничительным приговором, включающим запрет на использование палочки. Его магическая система может быть травмирована и нестабильна. Внедрение в неё неизученного артефакта представляет риск как для него самого, так и для окружающих. Они знали. Они всё просчитали. И пришли к ней не за объяснениями, а с готовым вердиктом. — Что вы хотите? — прошептала Гермиона. Бримстоун развернул вторую бумагу. — Предписание. Вам надлежит в течение сорока восьми часов предоставить в наш отдел все имеющиеся материалы по устройству: чертежи, формулы, отчёты о материалах, дневники наблюдений. Одновременно с этим, — его взгляд стал непроницаемым, — вы должны объяснить мистеру Малфою необходимость явиться к нам для полного и всестороннего обследования устройства. В случае отказа Министерство оставляет за собой право принудительного изъятия как документации, так и самого артефакта в целях общественной безопасности. Гермиона увидела это мысленным взором – Драко, окружённый аврорами, его новый протез, его новая нога, его символ свободы и силы — вырванный, отключённый, препарированный на столе у таких вот, как Крикшу и Бримстоун. Это будет для него не просто унижением. Это будет новой пыткой. И смертью всего, что он с таким трудом начал отстраивать. — Он не согласится, — сказала она вслух, и это была правда. — Тогда ответственность за последствия, включая возможное применение силы, ляжет не только на него, но и на вас, как на создателя нелегального артефакта, — без тени сожаления ответила Крикшу. — Сорок восемь часов, мисс Грейнджер. Мы советуем использовать их с умом. Ради всех причастных. Предписание неслышно опустилось на стол, посетители кивнули и вышли так же бесшумно, как и появились. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна в центре комнаты, глядя на зловещий свиток с красной печатью. Её научная гордость, триумф её милосердия, её личная Вавилонская башня — всё это обернулось против неё. И против него. Страх сменился яростью. Холодной, целенаправленной. Они угрожали ему. Через неё. Считали, что могут всё контролировать, всё регулировать, всё отнять. Так же, как когда-то система закрыла глаза на его пытки. Но за этой яростью скрывалось нечто более страшное – вина. Они были правы в одном. Она действовала в правовом вакууме. Не провела всех тестов. Вживила в него устройство, о возможных побочных эффектах которого лишь догадывалась. Ради благой цели? Да. Но благими намерениями… Как можно быть настолько самонадеянной!? У неё не было выбора. Она должна была предупредить Драко. Но как? После того, что произошло в подсобке… И вообще, учитывая сложность их отношений… Как прийти к нему и сказать: «Кстати, Министерство хочет отнять твою ногу, потому что я всё сделала не по правилам»? Девушка подошла к окну, глядя на вечерний Лондон. Где-то там он был. Возможно, строил планы по отвоёвыванию утерянного влияния. Возможно, пил виски в одиночестве. Возможно, думал о ней. Теперь их частная война, их мучительный танец ненависти и влечения, получила третьего участника — бездушную, всесильную машину Министерства. И чтобы выжить, им, возможно, придётся сделать немыслимое. Встать, наконец, на одну сторону. Она повернулась от окна. Ей нужен был Тео. Его связи, его холодный ум, его понимание игры. А потом… потом ей нужна будет встреча с Драко. Сорок восемь часов. Тикали часы. Предвкушение. В этом аду, который они создали друг для друга, возможно, наконец, появился проблеск чего-то, отдалённо напоминающего смысл.