От прилива до отлива

Ночь после подсобки не принесла облегчения. Драко стоял у панорамного окна своего пентхауса, глядя на раскинувшийся внизу Лондон, но не видел его. Отражение в стекле — бледное лицо, тёмный силуэт — казалось чужим. Он будто всё ещё чувствовал её вкус на губах. Слышал тот сдавленный, беззвучный стон, вырвавшийся из неё в момент, когда тело окончательно предало разум. Чувство абсолютного, почти мистического контроля. Оно всё ещё пульсировало где-то под рёбрами, смешанное с чем-то горьким. Он не просто контролировал ситуацию — он контролировал её реакцию, её тело, её наслаждение. Впервые за долгое время Драко чувствовал себя не жертвой обстоятельств, а архитектором реальности. Каждый её вздох, дрожь, подавленный стон были предсказаны и вызваны им. Это была власть более глубокая, чем та, что он испытывал, причиняя боль в библиотеке. Тогда он хотел уничтожить то хрупкое, что между ними существовало. Здесь — он хотел создавать. Создавать её отклик. И в этом была извращённая, почти непосильная для осознания форма созидания. Болезненная, почти сакральная близость. Для него этот акт был не просто оральным сексом. Это был ритуал. Очищения и соединения одновременно. Он ненавидел тот «шум», что висел между ними всегда — густую смесь гнева, стыда, невысказанных обвинений и животного влечения. Своим языком, губами, дыханием он физически стирал этот шум. Доведя её до оргазма, он добился момента абсолютной, животной правды, где не осталось места словам, прошлому или будущему. Только чистое, физиологическое настоящее. И в этом настоящем они были нераздельны. Он чувствовал её вкус, её судороги, её капитуляцию — и это оказалось честнее любого разговора. Искупление вины через действие. Где-то в самой глубине, под многолетними слоями цинизма и самозащиты, шевелилось смутное чувство, отдалённо напоминающее… искупление. Не за библиотеку — он всё ещё не считал то действие преступлением, требующим прощения. Но за всё остальное. За её слёзы в Стоунхейвене. За её бегство. За ту зияющую пустоту, что осталась после неё в его доме у моря. Он не мог сказать «прости». Он не верил в слова. Слова слишком легко обращались в ложь. Но он мог сделать. Довести её до вершины наслаждения, подарить эту сокрушительную волну, над которой у неё не было власти. В его изломанной системе координат это был дар. Самый ценный, какой он мог предложить: чистое, ничем не обременённое физическое откровение. Страх собственной уязвимости. Пока он стоял на коленях перед ней, пока растворялся в её реакции, он сам был невероятно уязвим. Она могла ударить, оттолкнуть, унизить — и часть его боялась этого. Но другая часть — та, что жаждала этой близости больше всего на свете, — нуждалась в этом риске. Быть на коленях перед Гермионой Грейнджер оказалось одновременно актом сдачи и доминирования. Он отдавал ей контроль над своим достоинством, но при этом полностью контролировал её удовольствие. Этот парадокс опьянял сильнее любого виски. Научное, отстранённое любопытство. Часть его — та самая, малфоевская, холодная — наблюдала за процессом со стороны, как за экспериментом. Он запоминал каждую микрореакцию: как изменилось её дыхание, когда он коснулся определённой точки, как дрогнули бёдра, какой длины был выдох. Он собирал данные. Чтобы в следующий раз быть ещё эффективнее. Чтобы понять её до конца. Это была его форма заботы — чудовищная, патологическая, но абсолютно искренняя. Глубокое, тихое отчаяние. В самый пик, когда её тело обмякло в его руках, а из груди вырвался тот беззвучный, разрывающий душу стон, его накрыло мгновенное, леденящее отчаяние. Потому что это заканчивалось. Момент совершенной близости и контроля утекал, как песок сквозь пальцы. Возвращалась реальность — с её проблемами, его поисками мести, её страхом, их публичным скандалом. Этот миг был для него убежищем и покидать его оказалось невыносимо больно. Поднимаясь с колен и глядя на неё — растрёпанную, мокрую, разбитую, но почему-то бесконечно прекрасную в этой своей уязвимости — он думал: «Вот. Теперь ты чиста. Теперь в тебе нет этой дрожи, что мешала нам говорить. Теперь ты видишь, что я могу дать тебе не только боль. Я могу дать тебе это. И только я. Потому что только я знаю, какая ты на самом деле. Только я вижу ту дикую, жадную, беззащитную часть тебя, которую ты прячешь ото всех. И она принадлежит мне. Как и я, в этот момент, принадлежал тебе. Это сделка. Это правда. Теперь мы можем начать говорить. Или закончить. Но мы сделаем это без лжи этого желания. Оно сейчас здесь, на полу, между нами. И мы его больше не боимся». Он чувствовал себя не победителем. Он чувствовал себя равновесием. Драко восстановил баланс, как он его понимал: снял с неё и с себя груз невысказанного влечения, чтобы освободить место для… чего? Для войны? Для перемирия? Он ещё не знал. Но теперь поле было расчищено. … Лондон встретил его неласково. Возвращение в город не стало триумфом — скорее, заточением в более изощрённую тюрьму, чем Стоунхейвен. Там он был узником своего тела и прошлого. Здесь — узником собственного, тщательно сконструированного образа, внутри которого бушевали демоны, выпущенные на волю в библиотеке Малфой-мэнора и получившие новую пищу в подсобке кофейни. Каждая деловая встреча, каждый светский раут, каждый вежливый кивок в сторону — напоминание о пропасти между тем, кем он должен казаться, и тем, кем он стал. А в центре этого шторма — образ Гермионы Грейнджер. Одновременно рана и компас. Ненависть и единственная подлинная точка отсчёта. … Звонок купленного магловского телефона, связывающего его с Тео раздался глубокой ночью. Драко не спал. Он вообще почти перестал спать. — Малфой, — голос Нотта звучал напряжённо, без обычной ленивой иронии. — У нас проблема. — Когда у нас не было проблем? — Драко провёл рукой по лицу, отгоняя остатки видений — её губ, пальцев, вцепившихся в его волосы. — Грейнджер навестили гости. Из Министерства. Отдел контроля магических артефактов и какой-то юридический хлыщ. Они знают о протезе. Внутри всё похолодело. Не от страха — от мгновенного, хищного просчёта вариантов. — Что им надо? — Всё. — Тео вздохнул. — Чертежи, формулы, отчёты. И тебя. Для «всестороннего обследования устройства». Сорок восемь часов, Драко. Потом — принудительное изъятие. Они хотят отнять у тебя ногу. Тишина в трубке звенела. Драко медленно повернулся к окну. В отражении стекла мелькнуло что-то — бледное, высокое, с длинными седыми волосами и холодными, надменными глазами. Отец. Призрак стоял у него за спиной, сложив руки на груди, и смотрел с той самой презрительной усмешкой, которую Драко помнил с детства. «Доигрался, мальчик? — голос Люциуса звучал прямо в голове, насмешливый и ледяной. — Позволил маглорождённой вживить в себя неизвестный артефакт. Теперь Министерство придёт и заберёт его. А потом доберётся до всего остального. До того, что ты прячешь в подвале. И тогда — Азкабан. Или поцелуй. Выбирать не дадут. Всегда выбирают за тебя». Драко зажмурился на секунду, сжимая переносицу. Когда открыл глаза — призрак исчез. Но холод остался. — Тео, — голос звучал ровно, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Она… Грейнджер… где она? — У меня. В себя приходит после визита министерских. Драко молчал. В подвале Малфой-мэнора, в сырости и темноте, трое мужчин ждали своей участи. Баркрофт, Хиггс, Уоррен. Если Министерство начнёт расследование всерьёз, если свяжет его внезапное возвращение с их исчезновением… «Храбрый рыцарь, — пронеслось в голове. — Придёт и пронзит сердце дракона». Кажется, рыцарь уже стоял у порога. В мантии аврора, с предписанием в одной руке и палочкой в другой. — Драко! — голос Тео вырвал его из оцепенения. — Ты меня слышишь? Нам нужно встретиться. Всем троим. Грейнджер нужна твоя… ну, не поддержка, конечно, но хотя бы участие. Это её изобретение, её талант. Если они заберут протез, её тоже привлекут. За незаконную биомагическую деятельность. — Её посадят? — спросил Драко, и в голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то, похожее на настоящий страх. — Могут. Если докажут, что она сознательно рисковала, не проводя исследований. А ты сам знаешь, исследований-то и не было, да? Не было. Она действовала на свой страх и риск, повинуясь интуиции и желанию спасти его. И теперь это желание могло стоить ей свободы. «Нам нужно встать на одну сторону», — всплыла где-то на периферии мысль, почему-то произнесённая её голосом. Кажется, выбора не оставалось. — Назначай встречу, — бросил Драко в трубку. — И, Тео… — Да? Не стоит его втягивать. Если Нотт будет знать про подвал, его обвинят в соучастии. — Ничего. Тео хмыкнул — нервно, без тени веселья. — Ладно. Завтра. В лофте. В восемь. Постарайся не убить никого по дороге. Связь прервалась. Драко опустил телефон и снова посмотрел в окно. Призрак отца больше не появлялся, но холод остался — въевшийся в кости, невыводимый. Где-то в городе, в безопасном лофте, Гермиона Грейнджер сидела, обхватив себя руками, и пыталась осознать, что её гениальное изобретение, её акт милосердия, её грех и искупление одновременно — всё это сейчас висит на волоске. А где-то под Малфой-мэнором трое мужчин, прикованных к стене, молились всем богам, каких знали, чтобы их нашли раньше, чем он вернётся. Сорок восемь часов. Уже меньше.