От прилива до отлива

Лондонская ночь давила на плечи тяжелее, чем сырость Стоунхейвена. Драко сидел в кресле у окна, не зажигая света, и смотрел, как город внизу пульсирует тысячами огней — чужих, равнодушных, не имеющих к нему никакого отношения. Встреча в лофте не выходила из головы. «Мы уже соучастники. Соучастники твоего существования». Она сказала это так просто, так буднично, будто речь шла о погоде или о планах на ужин. Гермиона Грейнджер, героиня войны, совесть магической Британии, только что добровольно записалась в сообщники человеку, которого ещё год назад вся страна считала исчадием ада. Это убивало его сильнее любого проклятия. Она не понимала, во что ввязывается. Не понимала, что значит быть по-настоящему связанным с ним. Дементор с лицом отца был только началом. Если протез действительно создал между ними магическую связь, если его тьма переливается в неё с каждым днём, каждой встречей, каждым прикосновением… Что останется от Гермионы Грейнджер через год? Через пять лет? Драко видел это мысленным взором – её глаза, потускневшие, наполненные той же пустотой, что годами жила в нём. Руки, сжимающие палочку не для заклинаний, а в судороге страха. Голос, шепчущий в темноте о кошмарах, которые он принёс ей в придачу. Нет. Драко поднялся и подошёл к бару. Налил огневиски, но не выпил — просто держал в руке, глядя на янтарную жидкость, как на отсчёт времени. Отец говорил, что Малфои не проигрывают. Что они всегда находят выход. Но отец ошибался. Люциус Малфой проиграл всё — имя, состояние, свободу, уважение сына. И оставил Драко в наследство не золото и не связи, а проклятую кровь, в которой текла та же тьма, что привела их к краху. «Грейнджер, я нашёл своё сокровище». Он сказал это тогда в темноте подсобки, и это было правдой. Она стала его сокровищем. Его светом. Единственной точкой опоры в мире, где всё остальное было ложью или пеплом. Но драконы в сказках всегда погибали. Потому что сокровище не может принадлежать чудовищу вечно. Рано или поздно приходит рыцарь. Драко медленно поставил стакан на стол. Рыцарь уже пришёл. В мантии инспектора, с предписанием в руках. Но этот рыцарь не освободит её — втянет в свой суд, в свою бюрократическую мясорубку, сделает соучастницей не только его существования, но и его преступления. А преступление было. И оно ждало своего часа внизу, в сыром подвале Малфой-мэнора. Баркрофт. Хиггс. Уоррен. Три имени, которые он повторял как мантру все эти годы. Три пары рук, ломавших его кости молотками. Три голоса, смеявшихся, когда он кричал. Три пары глаз, смотревших на него, как на кусок мяса, который можно резать, лечить и резать снова. Малфой держал их там не для мести. Нет, месть была слишком простым словом. Он держал их там, потому что они были единственным доказательством, что он не сошёл с ума. Что всё это было на самом деле. Что боль, унижение, ужас — не плод его больного воображения. Но теперь они стали не доказательством, а приговором. Если Министерство начнёт копать всерьёз — а они начнут, когда поймут, что он не отдаст протез добровольно — они найдут подвал. Найдут их. И тогда всё, что Драко пытался построить, всё, ради чего она вкладывала в него силы и душу, рухнет в тартарары. Его посадят в Азкабан. На этот раз по-настоящему, без шанса на условное. Или, если повезёт меньше, отдадут дементорам. А её… сделают соучастницей. Или, что ещё хуже, оставят на свободе, но с клеймом «женщины, связавшейся с чудовищем». И связь через протез будет жечь её изнутри, передавая его отчаяние, тьму, безумие, даже если они будут за тысячи миль друг от друга. Драко закрыл глаза. В темноте век снова всплыло её лицо — растерянное, мокрое от слёз, но с этим её проклятым, упрямым огоньком в глазах. Грейнджер смотрела на него в лофте и говорила: «Мы уже соучастники». Глупая, не понимала, что подписывает себе смертный приговор. Я не позволю. Мысль пришла не как решение, а как констатация. Холодная, ясная, неоспоримая. Он должен был оборвать все нити. Все сразу. Если он убьёт их — Баркрофта, Хиггса, Уоррена — улики исчезнут. Никто не найдёт подвал, потому что незачем будет искать. Министерство будет копать под него за протез, но это гражданское дело, не уголовное. Без тел, без свидетелей, без доказательств — максимум, что им светит, это изъятие артефакта и новые ограничения. А потом… потом он сделает следующий шаг. Драко медленно подошёл к окну и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Призрак отца не появлялся, но он чувствовал его присутствие где-то на грани восприятия — холодное, насмешливое, одобрительное. «Наконец-то ты думаешь как Малфой, мальчик. Убери свидетелей. Заметай следы. А потом…». А потом — поцелуй дементора. Это было единственное, что могло разорвать связь с ней окончательно. Если он умрёт — по-настоящему, не физически, а духовно, став пустой оболочкой без души — магия протеза потеряет источник. Связь оборвётся. Грейнджер останется одна, но чистая. Без его тьмы в крови. Без его кошмаров во сне. Без этого проклятого, невыносимо сладкого яда, который он вливал в неё каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым словом. Он знал, что для получения поцелуя нужно совершить нечто, что перечеркнёт всё. Не просто нарушение — преступление, за которое нет прощения. Убийство трёх человек подойдёт идеально. Ему дадут поцелуй. Он перестанет существовать. А она… будет свободна. Драко закрыл глаза и увидел это – её лицо, когда она узнает. Сначала шок, потом отрицание, потом эта её гриффиндорская, дурацкая, бессмысленная боль о том, чего не вернуть. Будет винить себя. Считать, что не досмотрела, не спасла, не удержала. Как же трудно, наверное, этой девочке вечно нести весь мир на своих плечах. Его девочке. Но потом пройдёт время. Связь оборвётся. Она перестанет чувствовать его отчаяние, тоску, безумную, собственническую любовь. Сможет дышать. Сможет жить. Сможет, возможно, даже полюбить кого-то нормального — Нотта, или какого-нибудь приличного волшебника без родословной, полной трупов. А он… просто исчезнет. Как и должен был исчезнуть много лет назад, в том подвале, где его ломали. «Храбрый рыцарь, — подумал он с горькой усмешкой. — Придёт и пронзит сердце дракона». Только рыцарем буду я сам. Сам сыграю две роли. Драко открыл глаза. Решение принято. Сомнений не осталось. Он посмотрел на часы. Три ночи. У него было несколько часов до рассвета, до встречи с Тео и Гермионой, до того, как они попытаются его спасти. Точно попытаются, чёрт их подери. Успеет. Малфой взял со стола магловский телефон, набрал сообщение Тео: «Завтра встреча отменяется. Я решу сам. Не ищите меня. И береги её». Отправил. Выключил телефон. Достал палочку — ту самую, которую ему запрещено использовать, но которая всё ещё слушалась его, потому что магия не знает законов Министерства. Почувствовал дрожь в руках. Мгновенный накативший приступ тошноты. Ему на секунду показалось, что он задыхается. Драко быстро проглотил ком в горле, немыслимым волевым усилием отгоняя наползавшую волну панической атаки. Просто хренова палочка. В его руке. Контроль у него. Он всё контролирует. Аппарировал. Холод подвала ударил в лицо знакомым запахом — сырость, ржавчина, страх. Трое мужчин, прикованных к стене, зашевелились, услышав шаги. Тик-так. Тик-так-скрежет. — Малфой… — прохрипел Баркрофт, его голос сел от долгого молчания и ужаса. — Ты… пришёл. — Да, — тихо ответил Драко, выходя из тени. Они смотрели на него — три пары глаз, в которых плескалась последняя, уже почти погасшая надежда. Не знали, сколько времени прошло. Не знали, что происходит снаружи. Знали только одно: он — их судьба. Драко остановился в центре подвала, глядя на них. На людей, которые отняли у него всё — ногу, веру в справедливость, остатки человечности. Которые превратили его в то, чем он стал. Странно, но ярости не было. Только усталость. И холодная, кристально чистая решимость. — Знаете, — сказал он, глядя на Баркрофта, — я много раз представлял этот момент. Хотел сделать это медленно. Чтобы вы почувствовали каждую секунду того, что чувствовал я. Чтобы вы поняли, каково это — когда тебя ломают, лечат и ломают снова. Он помолчал, и в тишине подвала было слышно только их прерывистое дыхание. — Но сейчас… понял кое-что важное. Вы для меня больше не враги. Вы — просто… препятствие. Мусор, который нужно убрать, чтобы расчистить дорогу. Вытащил из кармана небольшой нож. Магловский. Обычный. Не потому, что хотел унизить их магловским методом, а потому что магия оставляет следы, а он не хотел оставлять ничего, что могло бы привести к ней. — Не надо, — прошептал Уоррен, самый молодой, и по его щеке покатилась слеза. — Пожалуйста… я… у меня семья… — У меня тоже была семья, — тихо сказал Драко. — Вы отняли у меня возможность быть нормальным сыном. Вы отняли у меня ногу. Вы отняли у меня время. — Он сжал рукоять ножа. — А теперь вы отнимаете у меня её. Потому что, пока вы живы, она в опасности. А она… единственное, что у меня есть. Он сделал шаг вперёд. Баркрофт дёрнулся в цепях, заскрежетал металлом. — Малфой, подожди! Мы можем договориться! Мы никому не скажем, клянёмся! Отпусти нас, и мы исчезнем, ты никогда нас не увидишь… — Я вам не верю, — оборвал Драко. — И даже если бы верил… дело не в вас. Дело во мне. Поднял нож, глядя на лезвие, тускло блеснувшее в свете факела. — Нужно это сделать. Чтобы разорвать круг. Чтобы она была свободна. Чтобы… Малфой не договорил. Внезапно что-то изменилось — в воздухе, в его собственном теле, в том, как загудела магия протеза. Словно кто-то позвал его. Словно нить, связывающая его с ней, натянулась до звона. Драко замер, прислушиваясь к себе. Она чувствует. Она знает. Она… Драко тряхнул головой, отгоняя наваждение. Это просто связь. Протез передаёт эмоции. Грейнджер, наверное, спит и видит кошмары. Это ничего не меняет. Нож снова занесён.