От прилива до отлива

Они ворвались в подвал, как сама неизбежность — растрёпанные, запыхавшиеся, с палочками наготове и с ужасом в глазах. Драко замер с занесённым ножом, глядя на них так, будто увидел призраков. Гермиона — бледная, с волосами, выбившимися из небрежного пучка, в накинутом на плечи огромном плаще Нотта. Тео — с побелевшим лицом и палочкой, направленной прямо на Драко, хотя рука его заметно дрожала. — Опусти нож, — голос Гермионы прозвучал хрипло, но твёрдо. — Немедленно. Драко не двинулся с места. Перевёл взгляд с неё на трёх мужчин, прикованных к стене, и обратно. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на отчаяние. — Как вы меня нашли? — Твоя записка, — Тео сделал шаг вперёд, держа палочку наготове. — «Не ищите». Ты серьёзно думал, что мы послушаемся? Грейнджер почувствовала. Сказала, что ты в беде. Что ты… уходишь. Я аппарировал к ней, мы проверили Мэнор. Хорошо, что я знаю старые семейные тайники. — Вы не понимаете, — Драко сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки. — Вы не понимаете, что делаете. Если они останутся живы… — Мы знаем, кто они, — перебила Гермиона. Сделала шаг вперёд, не обращая внимания на то, что нож всё ещё в его руке. — Тео рассказал. Авроры, которые тебя пытали. Те, кто сломал тебя. Те, из-за кого ты стал… таким. — И ты хочешь меня остановить? — горько усмехнулся Драко. — Ты, святая Гермиона Грейнджер, хочешь защитить их? После всего, что они сделали? — Я хочу защитить тебя, идиот! Её крик эхом разнёсся по подвалу. Трое пленников за спиной Драко замерли, боясь пошевелиться. Гермиона подошла к нему вплотную. Так близко, что он чувствовал её запах — тот самый, который преследовал его все эти месяцы. Девушка протянула руку и накрыла его ладонь, сжимающую нож, своей. — Если ты это сделаешь, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза, — ты станешь убийцей. Не жертвой, не выжившим, не человеком, который пытается исцелиться. Убийцей. И тогда уже ничего не исправить. Ни мне, ни тебе, никому. — Я и так убийца, — прошептал он. — Внутри. Я убил себя в том подвале много лет назад. А теперь я убиваю тебя. Каждый день, каждой каплей этой проклятой тьмы, которая перетекает в тебя через протез. Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не чувствую, как мои кошмары становятся твоими? По её щеке покатилась слеза. — Знаю, — сказала она. — Знаю про связь. Знаю про дементора. Знаю, что ты боишься меня заразить. Но, Малфой… — её голос дрогнул. — Это мой выбор. Быть с тобой. Впускать твою тьму. Нести её вместе с тобой. Ты не имеешь права решать за меня. — Я имею право тебя защитить! — выкрикнул он, и в его голосе впервые за долгое время прорвалась настоящая, живая боль. — Даже от себя! — Нет, — твёрдо сказала Гермиона. — Не имеешь. Потому что я люблю тебя, придурок. Тишина в подвале стала абсолютной. Тео за их спинами замер, боясь дышать. Трое пленников, кажется, вообще перестали существовать. Смотрела на него — с ножом в руке, с этим безумным, обречённым выражением лица — и вдруг поняла одну простую вещь. Драко собирался умереть не потому, что ненавидел себя. Он собирался умереть потому, что любил её. Так сильно, так отчаянно, так по-малфоевски извращённо, что готов был стереть себя из реальности, лишь бы его тьма больше её не касалась. И в этом осознании было что-то настолько чудовищное и прекрасное одновременно, что у неё перехватило дыхание. Он любит меня. Он всегда любил. И именно поэтому собирается убить себя у меня на глазах. Гермиона поняла, что если не скажет это сейчас — вслух, при всех, при этих трёх свидетелях, при Тео, при нём самом — он просто не поверит. Не примет никаких других аргументов. Этот человек слишком привык, что его отвергают, что его ненавидят, что от него хотят избавиться. Слова «не смей» или «остановись» он пропустит мимо ушей. Это просто жужжание. А вот правда, высказанная вслух, при свидетелях, без возможности отступить или сделать вид, что ослышался — это был единственный способ пробить его броню. Нужно было сказать это так, чтобы он поверил. Чтобы понял – она выбирает его не из жалости, не из чувства долга, не из-за проклятой связи через протез. А потому что он — единственный человек в мире, который видит её настоящую и которого она сама видит насквозь, со всей его грязью, тьмой и безнадёжностью. И если для этого нужно признаться при трёх перепуганных пленниках и одном офигевшем друге — значит, так тому и быть. «Потому что я люблю тебя, придурок». Она сказала это и увидела, как мир вокруг него остановился. Нож дрогнул в его руке. В глазах мелькнуло что-то, чего Гермиона никогда там не видела — чистое, беззащитное изумление. И поняла, что сделала правильно. Иногда, чтобы спасти дракона, нужно крикнуть правду так громко, чтобы её услышали даже камни. Драко смотрел на неё так, будто она ударила его. Будто сказала что-то на незнакомом языке, который он не мог перевести. — Что? — выдохнул он. — Я. Люблю. Тебя, — повторила Гермиона по слогам, и слёзы уже текли по её лицу без остановки. — Ненавижу за это. Ненавижу себя за то, что люблю чудовище, которое сломало меня, и спасло, и снова сломало, и снова спасло. Но ничего не могу с этим поделать. Ты — моя болезнь. Моя зависимость. Мой самый страшный и самый прекрасный кошмар. И если ты убьёшь их, если ты позволишь дементору забрать тебя, ты убьёшь и меня. Потому что я не смогу без тебя. Ни дня. Разжала его пальцы, и нож со звоном упал на каменный пол. Драко стоял, глядя на неё, и в его глазах происходило что-то невероятное — лёд таял, обнажая под собой то, что он прятал так долго, что сам забыл, как это выглядит. Человеческое. Живое. Беззащитное. — Ты… — начал он, и голос его сорвался. — Ты даже не представляешь, что говоришь. — Представляю, — прошептала она. — Лучше тебя. Сзади раздался кашель Тео. — Простите, что прерываю момент, но может, сначала разберёмся с ними? — он кивнул на троих пленников, которые с ужасом наблюдали за этой сценой. — А потом уже будете выяснять отношения? Гермиона выдохнула, вытирая слёзы, и повернулась к Тео. Её лицо мгновенно собралось, превратившись в маску решимости — той самой Грейнджер, которая выживала в лесах во время войны. — Ты прав, — посмотрела на пленников, потом на Драко. — Мы не можем их убить. Но и оставить их здесь нельзя. Если Министерство найдёт их, ты сядешь. Навсегда. Или… Она не стала озвучивать более очевидный и вероятный вариант. — Что ты предлагаешь? — глухо спросил Драко. — Предлагаю замести следы. По-настоящему. — Она повернулась к Тео. — У тебя есть связи с теми, кто умеет работать с памятью? Сложные модификации, не просто «Обливиэйт», а глубокая проработка? Тео медленно кивнул. — Есть один человек в Болгарии. Он делает… тонкую работу. За большие деньги. — Заплатим, — отрезала Гермиона, распоряжаясь по сути не своими деньгами. — Сотрём им последние месяцы. Вживим ложные воспоминания — что они уехали, пили, потерялись, что угодно. Подлечим физически — насколько сможем. И выкинем где-нибудь в другой стране. Без документов, без возможности быстро вернуться. Драко смотрел на неё с новым выражением лица — смесь изумления и чего-то очень похожего на гордость. — Ты говоришь как настоящая преступница, — сказал он тихо. — Я говорю как женщина, которая только что призналась в любви психопату с тремя еле живыми пленниками в подвале, — огрызнулась она, но в уголках её губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку. — Я умею учиться, Малфой. Быстро осваиваю тёмную сторону. Они работали всю ночь. Тео аппарировал за своим болгарским знакомцем — мрачным типом с руками, покрытыми странными шрамами, который за десять тысяч галеонов согласился не задавать вопросов. Втроём с Гермионой и их новым подельником они колдовали над пленниками, стирая краткосрочные и долгосрочные воспоминания, вживляя новые, залечивая раны — не до конца, ровно настолько, чтобы те выжили и могли двигаться, но оставляя достаточно следов, чтобы история про «несчастный случай во время пьяной драки» звучала правдоподобно. Драко стоял в стороне, прислонившись к стене, и смотрел на всё это с выражением человека, которому только что вернули душу. Баркрофт, Хиггс и Уоррен. Мусор. Который теперь выметали из его жизни чужие руки. Руки, которые делали это ради него. Когда всё закончилось, болгарский маг наложил на пленников сонные чары, и Тео с его помощью перенёс их в заранее подготовленное место — где-то в албанских горах, где они очнутся через сутки, ничего не помня и имея в карманах фальшивые документы и немного денег на первое время. Подвал опустел. Гермиона стояла в центре, глядя на пустые цепи, свисающие со стен. У неё дрожали руки. Только что девушка участвовала в сокрытии преступления. Только что стала соучастницей похищения и незаконного заточения. Только что заплатила человеку, который, скорее всего, делал вещи похуже… чтобы стереть память трём мучителям человека, которого любила. Это было неправильно. Это было ужасно. Это было единственно возможным решением. — Грейнджер. Она обернулась. Драко стоял в двух шагах от неё, в глазах не было ничего, кроме неё. — Ты чудовище, — выдохнула она, слёзы снова потекли по её лицу. — Ты чудовище. Ты держал их здесь месяцами. Ты пытал их. Ты собирался их убить. Ты… ты… — Знаю, — тихо сказал он. — Я чудовище. — …и я люблю тебя, — закончила она, и её голос сорвался на всхлип. — За что? За что я тебя люблю, Малфой? За что? Она ударила его кулаком в грудь. Потом ещё раз. И ещё. Он стоял, не двигаясь, позволяя выплеснуть всю боль, весь страх, всё отчаяние этой ночи. — Ты идиот, — рыдала она, молотя его по груди. — Ты чёртов идиот, который решил, что имеет право умереть и оставить меня одну с этой связью, с этой болью, с этой… с этой любовью, которая разрывает мне душу! Он поймал её кулаки и притянул к себе. — Прости, — прошептал Драко в её волосы. — Прости. Я не…думал, что так будет лучше. Что освобожу тебя. — Освободить меня можно только одним способом, — глухо сказала девушка, уткнувшись ему в грудь. — Быть со мной. По-настоящему. Не убегая. Не решая за меня. Просто… быть. Малфой молчал долго. Так долго, что она уже решила, что он снова отстранится, снова спрячется за своей бронёй. Но вместо этого обхватил её лицо ладонями и поднял так, чтобы видеть глаза. — Попробую, — сказал он. Просто… честно. — Не обещаю, что у меня получится. Не знаю, как быть нормальным. Но ради тебя… попробую. Гермиона смотрела на него сквозь слёзы и видела не того, кто ломал её личность. Не того, кто стоял на коленях в подсобке. Не того, кто собирался убить трёх человек в этом подвале. Видела мальчика, которого сломали, но так и не собрали. Мужчину, который выжил вопреки всему и не знал, зачем. Человека, который только что добровольно отдал ей право решать его судьбу. — Поцелуй меня, — попросила она. — Просто… поцелуй. Драко наклонился и коснулся её губ — легко, почти невесомо. Это не было требованием или доказательством. Это было обещанием. Она ответила, и в этом поцелуе не было ни боли, ни борьбы. Только усталость. Только нежность. Только двое людей, которые наконец перестали сражаться друг с другом и оказались лицом к лицу с тем, что всегда было между ними. Тео, деликатно кашлянувший с лестницы, заставил их оторваться друг от друга. — Я, конечно, всё понимаю, но нам пора. Через несколько часов у нас встреча с министерскими. И, — он обвёл рукой подвал, — мне кажется, нам есть, что обсудить до этого. Гермиона вытерла слёзы и кивнула. Драко не отпустил её руку. — Идём, — сказал он. — Идём встречать наших драконов. Она сжала его пальцы в ответ. — Только на этот раз мы вместе. Утром Лондон встретил их серым, тяжёлым небом и ощущением надвигающейся грозы. Впереди было слушание в Министерстве. Впереди была битва за протез, за их будущее, за право просто быть. Но пока, сидя в лофте Тео, с чашкой остывшего чая в руках и приятной, тёплой тяжестью головы Драко на плече, Гермиона впервые за долгое время чувствовала что-то, отдалённо напоминающее покой.