Клятва

Семь дней. Квартира, в которой они жили только вдвоем, превратилась в огромный, холодный склеп. Раньше Дилану казалось, что он любит тишину. Он всегда ворчал, когда Ло слишком громко шуршал вещами, спотыкался в темноте или пытался заговорить с ним, пока Дилан стримил. Но теперь эта тишина была другой — она была хищной, мертвой и оглушительной. В ней не было ни единого звука, кроме мерного гудения пустого холодильника и собственного дыхания Дилана. Не было никого, кто мог бы разбавить эту пустоту глупым вопросом. Первые трое суток Дилан почти не заходил домой. Он спал в машине, паркуясь у «Грани», часами ходил по крыше, где они ели выпечку, и проверял ту самую автобусную остановку. Он даже съездил на окраине города к пшеничному полю, надеясь, что детские инстинкты Ло, выжившие после амнезии, привели его туда. Но поле лишь равнодушно шумело сухими колосьями под осенним ветром. Ло исчез. Словно его никогда и не существовало. Словно он действительно был лишь системной ошибкой, которую реальность стерла окончательно. На четвертый день в дверь их квартиры тихо постучали. Дилан рванулся к порогу с такой силой, что едва не снес вешалку в прихожей. Внутри все замерло от безумной надежды. Он резко распахнул дверь. На пороге стояла Молли. На ней было то самое темно-изумрудное пальто с четкими плечами, которое они с Ло выбрали в ТЦ. Её спина была прямой, но за стеклами очков блестели слезы. Она искала Ло. Дилан просто посмотрел на нее своим пустым, серым от бессонницы лицом и медленно покачал головой. Молли все поняла. Она сделала шаг назад, и в её взгляде отразилось такое глубокое разочарование, от которого Дилану захотелось, чтобы пол под его ногами просто разверзся. — Он спас меня, Дилан, — тихо сказала она, и её голос эхом разнесся по пустой прихожей. — Он не помнил себя, но нашел силы вытащить меня из моей темноты. А ты... ты... Ты убил его. Она развернулась и ушла, а Дилан еще долго стоял у открытой двери, глядя на пустую лестничную клетку. Её слова выжгли в нем последнюю защиту. Брэндон из «Грани» позвонил на пятый день. Инструктор долго молчал в трубку, а потом хмуро спросил: — Он не вернулся? Я проверил камеры, у нас его нет. Дилан... ты тот еще придурок, знаешь? Из-за твоих загонов парень, который только начал находить твердую почву, снова улетел в бездну. Дилан ничего не ответил. Он просто повесил трубку. Теперь он целыми днями сидел в их общей гостиной. Компьютер на его столе был выключен — программирование и коды потеряли всякий смысл, став бесполезным набором символов. Рядом, на краю стола, сиротливо лежал рулон белого спортивного бинта, который Ло забыл забрать. Дилан взял этот бинт, сжимая его в ладони до боли в пальцах, и уткнулся лицом в колени. Его серебряная серёжка-крестик тихо звенела в абсолютной тишине квартиры. «За что? — продолжал звучать в его голове надрывный, хриплый крик Ло. — Чем я не заслужил знать это?» Дилан отдал бы все. Свою гордость, свою мнимую логику, свою дурацкую броню. Он был готов кричать на всю улицу про то пшеничное поле в семь лет, про глупую клятву, про то, как сильно он испугался, когда Ло проснулся пустым. Он был готов рассказать каждую мелочь, лишь бы Ло снова стоял здесь, в коридоре, и натягивал свои дурацкие бинты. — Клятва... — прошептал Дилан в пустую темноту квартиры. Его голос надломился и сорвался. — Я всё скажу тебе, Ло... Только вернись. Пожалуйста. Но квартира молчала в ответ. Ло так и не вернулся, оставив Дилана наедине с его самым страшным кошмаром — тишиной, которую он сам когда-то выбрал. * Серый, холодный рассвет не принёс облегчения. Он просто грубо вытолкнул Дилана из тяжёлого, полного кошмаров забытья. Дилан открыл глаза и не сразу понял, где находится. Лицо утыкалось в чужую подушку, а в лёгких всё ещё стоял едва уловимый, уже почти исчезнувший мятный запах. Реальность обрушилась на него мгновенно, как только он повернул голову и увидел пустой рабочий стол Ло. Его всё ещё не было. Прошла ещё одна ночь. Дилан со стоном поднялся с кровати. Тело ломило от того, что он спал в одежде, голова раскалывалась от дикой боли, а во рту было сухо, как в пустыне. Он добрёл до ванной, бросил быстрый взгляд в зеркало — осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами, растрёпанные тёмные волосы — и плеснул в лицо ледяной водой. Вода не смыла усталость, но вернула ему тупую, упрямую злость на самого себя. Он не мог просто сидеть здесь и ждать, пока тишина окончательно сожрёт эту квартиру. Дилан вернулся в комнату Ло, подошёл к его столу и взял тот самый рулон белого спортивного бинта. Повертел в руках, чувствуя его мягкую текстуру, и сунул в карман куртки. Его серебряный крестик в ухе тихо звякнул, когда он резко повернулся к выходу. Схватив ключи от машины, Дилан вышел за порог. Утро встретило его пронизывающим осенним ветром и низким свинцовым небом. На улице было сыро, асфальт блестел от ночного дождя. Дилан сел в машину, завёл мотор и крепко сжал пальцами холодный руль. Его руки дрожали от перенапряжения и выпитого за эти дни кофе, но он заставил себя выехать со двора. Он ехал медленно, всматриваясь в каждое промелькнувшее пальто, в каждый силуэт в капюшоне. Сначала он снова поехал к «Грани». Машина медленно покатилась мимо пустой стоянки стрелкового клуба. Дилан затормозил у главного входа, долго смотрел на стеклянные двери, надеясь увидеть там Ло с его неизменным рюкзаком и забинтованными руками. Но двери оставались закрытыми. Брэндон вчера ясно дал понять — Ло здесь нет. Дилан стиснул зубы и поехал дальше. Автобусная остановка. Та самая, где Ло нашёл плачущую Молли. Дилан припарковался у обочины и вышел из машины. Ветер тут же швырнул ему в лицо горсть холодных капель. Он подошёл к пустой скамейке, сел на то самое место, где сидел Ло, и уставился на серую дорогу. На асфальте под ногами валялся мокрый, размокший кусок цветной бумажки для заметок. Дилан поднял его. Буквы размыло дождем. — Где же ты, придурок... — прошептал Дилан, сжимая мокрую бумажку в кулаке. Голос утонул в шуме проехавшего мимо грузовика. Он не выдержал. Сел обратно в машину и погнал её прочь из города. Туда, куда нормальный человек не поехал бы в такую погоду. Через полчаса машина остановилась у края огромного пшеничного поля. Летом оно казалось золотым морем, полным тепла и детского смеха. Сейчас это было унылое, серое пространство со срезанными, потемневшими от сырости колосьями. Земля превратилась в липкую грязь. Дилан заглушил мотор. Он вышел из машины и сделал несколько шагов вглубь поля, утопая ботинками в холодной грязи. Ветер здесь выл в полную силу, трепля его куртку. — ЛО! — закричал Дилан, срывая голос. Это был не просто зов, это был крик отчаяния, который он сдерживал всю неделю. Только свист ветра и шуршание мертвой травы ответили ему. Никакого смеха. Никакого семилетнего мальчика со светлой рубашкой. Только холодная пустота осени. Дилан закрыл лицо руками. Его плечи мелко задрожали. Он стоял посреди этого пустого поля, один, раздавленный собственной виной. Но даже сейчас, когда здравый смысл умолял его сдаться и вернуться домой, Дилан знал: он не остановится. Он будет заводить эту чертову машину каждый день. Он объедет весь этот город, каждый его переулок, каждый заброшенный пустырь. Потому что Ло сдержал свою клятву сквозь выжженную память. А Дилан просто не имел права нарушить свою. Снова с нуля. Но он найдет его. Чего бы ему это ни стоило. Дилан уходил всё глубже в поле, не замечая, как холодная грязь тяжелыми комьями налипает на подошвы ботинок, превращая каждый шаг в пытку. Ветер здесь, на открытом пространстве, озверел окончательно. Он хлестал по лицу, забивался под куртку, но Дилану было плевать. Он искал ту самую точку — центр их детской вселенной, где когда-то пшеница была выше головы, а мир казался бесконечным и безопасным. Он остановился там, где, по его ощущениям, всё и произошло. Но вокруг не было золота. Только гнилые, прибитые к земле стебли и серое, равнодушное небо, низко нависшее над миром. В груди Дилана что-то окончательно лопнуло. Весь его самоконтроль, вся его выверенная логика, всё то молчание, которым он пытался защититься от боли, превратилось в раскаленный свинец, выжигающий внутренности. Это чувство невозможно было больше держать в себе. Оно требовало выхода, иначе оно бы просто убило его на месте. Дилан закинул голову назад, глядя в высь, и закричал. Это не был крик о помощи. Это не был зов. Это был надрывный вопль чистого отчаяния. Звук, в котором не осталось ничего человеческого — только хрип, боль и ярость на самого себя. — А-А-А-А-А-А-Р-Х! — Дилан кричал до тех пор, пока в легких не кончился воздух, пока в глазах не потемнело, а в горле не появился соленый вкус крови. Он кричал на это поле, которое не сохранило ни следа их клятвы. Кричал на небо, которое молчало в ответ. Кричал на Ло за то, что тот сдержал слово, и на самого себя — за то, что оказался слишком трусливым, чтобы признать это вовремя. — СУКА! — он снова заорал, хватаясь за голову руками. — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ МОЛЧАЛ ТОГДА, ЛО?! ПОЧЕМУ ТЫ ПООБЕЩАЛ МНЕ ЭТО?! Дилан рухнул на колени прямо в холодную жижу. Грязь мгновенно пропитала джинсы, ледяной холод обжег кожу, но он даже не вздрогнул. Его трясло в неистовой лихорадке. Он ударил кулаком по земле, раз за разом, вбивая свою вину в эту мокрую, мертвую почву. — Прости... — выдохнул он, и этот шепот был страшнее его крика. — Ло, прости меня... Пожалуйста... Я не хотел... Я просто испугался... Он сжался в комок посреди этого огромного, враждебного поля. Маленькая темная точка на фоне серого горизонта. Дилан прижал лоб к холодным стеблям, и его плечи судорожно заходили ходуном. Ветер трепал его волосы, серебряная серёжка-крестик бешено качалась, а он всё продолжал шептать в грязь слова той самой клятвы, которую он так боялся произнести вслух. Он был один. В центре выжженного мира. Без кода, без алгоритмов, без единственного человека, который когда-то пообещал никогда его не забывать. И который, несмотря на всё, остался верен этому обещанию до самого конца. Дилан плакал навзрыд, не вытирая слез, позволяя дождю и грязи смешиваться на своем лице. В этот момент он был готов отдать свою память, свою жизнь, свою душу — лишь бы вернуть Ло. Но поле оставалось безмолвным. Только ветер продолжал выть над его головой, словно оплакивая то, что было потеряно по его собственной вине. Но эта минутная слабость не принесла облегчения. Напротив, осознание собственного бессилия, давящей пустоты вокруг и невыносимой вины нахлынуло новой, сокрушительной волной. Дилан приподнялся, судорожно цепляясь пальцами за сырую землю, выгибаясь всем телом. Боль в груди требовала выхода. Ему казалось, что если он не закричит снова, его лёгкие просто разорвутся изнутри, не выдержав давления. Он набрал в грудь ледяного, сырого воздуха, пахнущего мокрой глиной и тленом, и заорал. Этот крик превзошёл всё, что он издавал до этого. Это был не просто вопль — это был оглушительный, безумный рёв раненого зверя, который пытается пробить саму ткань пространства, докричаться до небес, заставить этот равнодушный мир содрогнуться. — НЕНАВИЖУ!!!! — разнеслось над мёртвым полем, раскалывая серую тишину осени. Звук вибрировал в воздухе, казалось, заставляя дрожать низкие свинцовые тучи. Дилан вложил в этот крик всё: свою жизнь, все свои невысказанные чувства, всю трусость своего молчания, каждую строчку стертой памяти Ло, которую он так бережно хранил в себе. Он кричал так, что в ушах зазвенело, а в висках бешено запульсировала кровь. Перед глазами поплыли черные пятна, но ему было мало. Он хотел, чтобы Ло услышал его, где бы он ни находился — на другом конце города, на самом краю бездны. Дилан толкнул воздух из лёгких ещё сильнее, выжимая себя до капли, требуя от своего тела невозможного. И в этот момент в его горле что-то с силой натянулось, хрустнуло и лопнуло. Звук резко, уродливо оборвался. Оглушительный крик в одно мгновение перешёл в сухой, раздирающий кашель, а затем — в глухой, сиплый хрип. Дилан попытался вытолкнуть имя друга, но из его груди вырвался лишь свистящий, безжизненный шёпот, смешанный с клокочущей дурнотой. Связки не выдержали. Голос был сорван окончательно. Дилан рухнул лицом в холодную грязь, хватаясь обеими руками за шею. Горло горело невыносимым, адским пламенем, на губах появился отчётливый, солоновато-металлический вкус крови. Он пытался сделать вдох, но растерзанная гортань отзывалась резкой, колющей болью на каждое движение воздуха. Теперь он не мог даже звать его. Его лишили последнего оружия — его голоса. Того самого голоса, которым он так долго и упрямо молчал, когда нужно было говорить. Дилан лежал посреди бескрайнего, серого поля, содрогаясь от безмолвных, удушающих рыданий. Вселенная словно издевалась над ним: ты так сильно хотел молчать, Дилан? Теперь ты будешь молчать. Только холодные капли дождя тихо стучали по его спине, и ветер уносил в пустоту остатки его сорванного, беззвучного крика. Снова с нуля. Но теперь у него не осталось даже слов, чтобы попросить прощения. * Два часа. Бесконечных, мучительных часа Дилан бродил по пшеничному полю. Ноги уже не слушались, налившись свинцом от тяжелой, липкой грязи. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах, а в горле стоял адский огонь после сорванного крика. Он не мог говорить, не мог звать. Мог только брести, как проклятый, в надежде на чудо. Темнело окончательно. Сумрак сгущался над полем, превращая дальние ряды срезанных колосьев в призрачные тени. Холод пронизывал до костей, а ветер выл в полную силу, завывая в ушах и заглушая остатки здравого смысла. Дилан чувствовал, что вот-вот просто рухнет в эту грязь и останется здесь, мертвый от отчаяния и усталости. Он почти смирился. Почти опустил руки, когда, в очередной раз подняв взгляд сквозь пелену слёз и усталости, что-то изменилось. Вдали, метрах в двадцати, среди примятых стеблей, где сумрак был особенно густым, Дилан увидел крошечное темное пятно. Оно было слишком маленьким для камня, слишком неправильной формы для куста. И оно не двигалось. Сердце Дилана, казалось, пропустило не один, а сотню ударов. Внутри все сжалось в ледяной комок. Он замер, боясь пошевелиться, боясь, что это просто мираж, обман зрения, вызванный истощением и отчаянием. Он ждал. Но пятно не исчезло. Дилан медленно, как в замедленной съемке, сделал шаг вперед. Потом ещё один. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Он всматривался, пытаясь разглядеть детали. И по мере того, как он приближался, очертания стали яснее. Это была фигура. Маленькая, измученная, свернувшаяся клубком среди пожухлой пшеницы, словно пытаясь слиться с землей. Ветра трепал мокрые, прилипшие к голове пряди, которые были светлее окружающей темноты. А потом Дилан увидел знакомый, измятый воротник белой рубашки. Это был Ло. Весь промокший, весь в грязи, он сидел, обхватив колени руками, и, кажется, прижимался к ним лбом. Его забинтованные руки, которые Ло так яростно срывал с себя в приступе отчаяния, были теперь обнажены и испачканы. Он мелко, неудержимо дрожал, но не от холода. От абсолютного, тотального изнеможения и эмоционального потрясения. Дилан застыл. Внутри него волной поднялось такое облегчение, что ноги подкосились. Он не мог закричать, его голос был сорван. Не мог бежать, тело отказывалось слушаться. Он просто смотрел на Ло — на это измученное, хрупкое воплощение детской клятвы, которое, несмотря на всё, вернулось на это поле. Клятвы, которую Дилан так подло предал своим молчанием. И вот он здесь. Один. Сломленный. Но всё еще живой. Дилан стоял неподвижно, боясь даже вздохнуть. Время словно потеряло всякий смысл, растягиваясь в бесконечную, мучительную ленту. Он долго, почти благоговейно всматривался в эту маленькую фигуру, свернувшуюся среди мертвых, мокрых стеблей. Ло спал. Это не был спокойный, восстанавливающий силы сон — скорее тяжелое, полуобморочное забытье, в которое его организм провалился, когда лимит физических и душевных сил был исчерпан до самого дна. Очки Ло валялись где-то рядом в грязи. Его лицо, испачканное серой землей, казалось бледным, почти прозрачным в наступающих сумерках. Ресницы всё еще были мокрыми от слез, а плечи время от времени мелко, судорожно вздрагивали от холода. Его обнаженные, исцарапанные ладони были крепко прижаты к груди. Дилан смотрел на него, и внутри него всё переворачивалось. Этот парень, этот невыносимый, хрупкий «ходячий хаос», действительно вернулся сюда. Он нашел это поле. Он прошел через весь свой личный ад, через пустоту и страх, ведомый лишь одной-единственной детской клятвой, которую его разум забыл, но душа стерпеть не смогла. И вдруг этот ступор, эта сковывающая Дилана тяжесть разбилась вдребезги. Дилан резко рванулся вперед. Он побежал. Его ноги скользили по липкой, вязкой грязи, он едва не падал, спотыкаясь о примятую пшеницу. Ледяной воздух обжигал его растерзанное, сорванное горло, каждый вдох отзывался острой болью в легких, но Дилан не замечал ничего. Он бежал так, словно от этих нескольких метров зависела вся его жизнь. В каком-то смысле так оно и было. Он буквально рухнул на колени перед Ло, вздымая брызги холодной грязи. Его затрясло еще сильнее. Дилан судорожно протянул руки, его пальцы зависли в миллиметре от мокрого плеча Ло, боясь потревожить этот хрупкий сон, боясь сломать его еще сильнее. Он смотрел на спящего Ло — такого беззащитного, промокшего насквозь, но невероятно, невозможно верного. На парня, который стер себя до основания, но сохранил Дилана. Дилан прижал ладонь к губам, сдерживая беззвучный, рвущийся наружу всхлип. Интересно читать эту историю, верно? Но как же всё началось... На самом деле?