Узы. Путы. Крылья.

«Один страдал в путах её присутствия. Другой – в путах её вечного отсутствия. И не было между ними разницы – оба были скованы её первоначальным отказом.»

— Никчёмный мальчишка! — прокричала Тильда, вцепившись блондину в волосы и задрав его голову. — Ещё раз услышу эти слова, и ты будешь языком вылизывать свою кровь со стола! — гневно шипела она, прожигая взглядом наглое лицо, следующий удар придётся о столешницу, не просто за волосы. — Пошла ты, — огрызнулся блондин. Удар в живот пришёлся сразу. Тяжёлый, хлёсткий, поставленный годами тренировок на собственном сыне. «Хорошо научилась бить, за столько-то лет, — подумал мальчик, сгибаясь пополам. — Психованная сука». — Закрой свою вонючую пасть, щенок, — процедила Тильда и, не меняя хватки, приложила его головой о стену. Звук удара глухим эхом разнёсся по комнате. «Выродок мелкий... — мысли Тильды текли вязко, сквозь пелену злости и давно принятой дряни. — С самого рождения от него одни проблемы. Сначала орал, как резаный, теперь вот Аарона портит. Мерзкий... Такой же мерзкий, как тогда». Она разжала пальцы. Парень сполз по стене на пол, прижимая руку к затылку, пытаясь защитить разбитую голову. Тильда брезгливо вытерла ладонь о халат, бросила короткий презрительный взгляд и отвернулась. Свои. Чужие. Какая разница, если морды одинаковые? Подойдя к столу, она взяла пачку сигарет, закурила. Ей было плевать, где курить, кто и что ей сделает в собственном доме. Постояв в тишине, заговорила: — Собирай вещи. На удивление, мальчик покорно встал и вышел. Тильда довольно усмехнулась: «Надо только по тупой башке ударить — мозги на место встают». Чуть потрясла кистью, скривилась — руки потом болели. «Но как иначе воспитывать этого шумного мальчонку? Если тот её ни во что не ставит, только и делает, что шумит». Докурив, потушила сигарету о стол. Выйдя из кухни, пошла собирать вещи. Быстро заполнила сумку, вышла в коридор — там покорно ждал Аарон. — Хоть раз в своей никчёмной жизни послушался, — подметила женщина. Аарон промолчал, только склонил голову. Хмыкнув, Тильда надела куртку, обулась, и они вышли. — Садись в машину. Он молча сел на пассажирское сиденье. Тильда закурила, осматривая улицу — всё то же унылое, серое. Докурив, бросила окурок, села за руль, завела мотор. Медленно выехала со двора, направляясь к главной трассе. — Ты стал слишком непослушным, Аарон, — прервала тишину. — Хорошие мальчики так себя не ведут. Тебя этому брат научил? — лицо её скривилось при слове «брат». Она терпеть не могла Эндрю всеми фибрами. — Чего молчишь? Язык проглотил? Не дождавшись ответа, цокнула и отвернулась к дороге. Начал моросить дождь, быстро перешедший в ливень. — Чёрт, — выругалась она. — Ненавижу дождь. Но скорость не сбавила, понадеялась на удачу. Удача оказалась не на её стороне. Резко Аарон схватил руль, выворачивая в другую сторону. — Ты убить нас решил, идиот?! — закричала она, пытаясь вернуть управление, отталкивая мальчишку. Машину заносило, выровняться не получалось. Аарон снова вцепился в руль, дёрнул в другую сторону. Тильда схватила его за руки, пытаясь оттащить, но он держал мёртвой хваткой. — Эндрю Джозеф Миньярд, если мы окажемся живы, я тебя убью, сучонок! — заорала она, и они врезались в другую машину. Перевернулись. Несколько секунд Тильда ещё была в сознании, потом отключилась.

***

Женщина проснулась от сильной боли в висках. Поднесла руку к глазам — яркий белый свет ламп резанул по зрачкам. Больница. Сомнений нет. «Как я сюда попала?» — мелькнуло в голове, и тут же нахлынули воспоминания. — Вот же сукин сын! — прорычала Тильда. Эндрю, её недавно объявившийся сынок, притворился Аароном и чуть не угробил её! Конечно, это был он, Аарон слишком глуп для такого. — Блять, тебе лучше быть мёртвым, иначе сама прикончу! — вскочила она с койки, размяла мышцы (на удивление, почти не болели) и вышла из палаты. Огляделась, прикидывая, где может быть ребёнок, и зашагала по коридору. Людей почти не встречалось — остановить её было некому. «Смешно, я не буйная, просто агрессивная женщина, которая хочет убить своего тупоголового сына. Не Аарона, второго, Эндрю». Она открывала одну дверь за другой — детей там не было. Остановившись перед последней, уже взялась за ручку и вдруг услышала детские голоса. Тильда тихо приоткрыла дверь, прислушиваясь. Если там посторонние, поговорить с Эндрю не выйдет. Но, кажется, она узнаёт говорящих... Перед ней предстала картина: её близнецы и племянник. Они казались дружными. Удивительно, ведь первое впечатление Эндрю произвёл ужасное. Что-то в этой картине заставило её замереть. Мысли потекли по-другому: они выглядели как одна семья. И там точно не было места матери-наркоманке. Если она не станет злиться на Эндрю, а просто уйдёт, оставит их, может, их жизни станут лучше? Зачем ей оставаться, если она о себе позаботиться не может? — Вы уже взрослые, сами справитесь, — одними губами прошептала она и ушла прочь, в свою палату. — Лютер точно возьмёт вас к себе, не пропадёте. Слишком праведный, чтобы бросить племянников, а то его Бог разозлится. Смешно. Она собрала вещи — их было немного. На прикроватном столике заметила знакомый джемпер. Брата, наверное. Проверила карманы и нашла там деньги! Жаль, совсем немного. Тильда выскользнула на улицу, стараясь не привлекать внимания. Уже снаружи написала Лютеру: не хочет больше здесь оставаться, не должен он её искать, и так достаточно долго заботился. Пусть лучше о детях позаботится — плюс в карму перед его Богом. Она ушла, не оглядываясь. Надеялась на новую жизнь. Ей ведь не впервой.

***

Тильда Миньярд начала новую жизнь: переехала в другой штат, нашла работу, решила завязать с наркотиками и алкоголем. Было тяжело, очень, но она старалась, если на работе узнают, будут проблемы, а деньги нужны. Работала официанткой — ничего крутого. Каждый день видеть людей, общаться с ними оказалось на удивление утомительно. Она психовала, закатывала истерики без повода, но перед клиентами держала себя в руках, увольнение не входило в планы. Каждый день хотелось сорваться, выпить, принять дозу. Держала её только память о подругах, если бы они узнали, точно бы вставили мозги. Особенно Кейли, она могла. При мысли о них Тильда непроизвольно улыбалась. Кто же знал, что слезать с иглы так трудно? Поняв, что самой не справиться, она задумалась о врачах. Странно, правда? Тильда Миньярд просит помощи у посторонних, чтобы слезть с наркоты? Смешно, до чёртиков. Тех самых чёртиков, что являются её детьми... Ладно. Раньше было иначе, сейчас ничего не веселило. Наркотики дарили веселье, счастье, кайф. А мир оказался серым, унылым и скучным. Что делать? Как жить дальше?

***

Вы правда думали, что Тильда Миньярд может измениться? Ха! Чушь! Под конец недели она сорвалась: врезала подносом какому-то мужику, разбила нос. Что он говорил своим вонючим ртом, не помнила, но точно что-то оскорбительное. Её уволили. Ничего удивительного. Второй раз за неделю, класс. Чего вы ждали от алкоголички-наркоманки? Что она вмиг станет идеальной леди? Смешные вы. Денег жаль, но ничего не потеряно, зато отдохнёт от всех этих людей, что так и норовят вывести из себя. Даже Аарон не бесил так, как эти мужланы и бабы. Это не единственная причина срыва. Руки чесались принять дозу, она хотела наркотиков. От дури оттягивали мысли о подругах. «Ох, если бы Кейли узнала, не только накричала бы, а Мэри устроила бы четырёхчасовую лекцию». Тильда криво усмехнулась. Посмотрела на руки, они тряслись. Она продержалась долго, но ломка не заставит себя ждать. Представляла, как будет лезть на стену от желания. Стало смешно от собственной жалкости. Она никогда не изменится. Не станет лучше. Так и останется алкоголичкой и наркоманкой. Из этого дерьма не выбраться. Легче сдохнуть от передозировки. Может, бросить всё? Перестать стараться? Что бы сделали Кейли и Мэри? Они бы и не начинали принимать. Они-то понимают, к чему это ведёт. А она, дура, повелась на рассказы, как ахуенно чувствуют себя наркоманы. Так-то оно так, но последствия... Тильда решила влить в себя алкоголь — хоть что-то. Нужно было что-то крепкое, чтобы забыться. Слишком слабовольная в плане зависимости. Зайдя в магазин, медленно бродила между рядов. Взяла пачку макарон, покрутила так и сяк, будто впервые видела. Пожав плечами, пошла дальше. В винном отделе взяла дорогое вино и ловко спрятала в рукаве. На кассу пришла с макаронами. Продавщице было плевать, пробила пачку, получила деньги. Тильда вышла. Прогуливаясь по тротуару, потягивала вино прямо из горла. «Не зря дорогое — на вкус превосходно». — Хех, хоть как-то скрасить унылую жизнь, — усмехнулась она. Она быстро влила в себя бóльшую часть бутылки, даже пожалела, что украла только одну. Уже изрядно захмелев, Тильда становилась безрассудной. Она совершила ошибку. Не стоило пить. Тильда медленно шагала по улице, наркотически улыбаясь. Была счастлива: видела разноцветных котиков, зайчиков. Даже подумала: «Зашла ли я в зоопарк?» — и рассмеялась. В одной руке — бутыль вина, в другой — маленький пакетик с несколькими таблетками. Поставив бутылку на землю, она запустила пальцы в пакетик, достала горсть и, не думая, закинула в рот. Запила вином сразу почувствовав горьковатый вкус. — Ой-ёй, — пропела она. Остаток разума понимал: ошибка. Но тело не слушалось. Подняв голову к небу, уставилась на звёзды. Голова закружилась, тело отяжелело. Она не заметила, как легла на землю. Мутило, небо плыло, искажалось, звёзды плясали танго. Она хохотала, не в силах остановиться. Перевернулась на живот, и её вырвало. Было чертовски плохо, она ничего не понимала, тело стало неподъёмным. Выблевав, по ощущениям, весь желудок, снова легла, чувствуя во рту отвратный привкус. Хотелось блевать опять, но сил не было. Её будто гвоздями приколотили к земле, как Иисуса к кресту. От этой мысли стало ещё смешнее. Последнее, что она видела и слышала — какая-то женщина спросила: «Что с вами?!». А потом всё погрузилось в темноту.

***

Открыв глаза, Тильда увидела белый потолок. Свет резанул так, что защипало. Дежавю? Голова адски пульсировала, тело было тяжёлым, будто её переехали. Прикрыв глаза рукой, заметила капельницу. Повернула голову, рядом сидел пожилой врач. — Вы очнулись, — констатировал он. — Вы не понимаете, как здесь оказались? Вы приняли большую дозу наркотиков. Если бы не женщина, что подошла к вам, вы бы не выжили. — Какая разница, сдохла бы и поделом, — прохрипела она. — Не стоит так говорить. Врачи боролись за вашу жизнь, я в том числе, — отчитывал он её, как маленькую. — Зря. — Думаете, жизнь кончена? — спросил он после паузы. — Это не так. От зависимости можно избавиться, если стараться. — Я устала стараться, — буркнула Тильда. В этом «буркнула» было столько детской обиды, что она сама удивилась. Она чувствовала себя капризным ребёнком, которым никогда не была. — А вы попытайтесь снова, в последний раз, — мягко предложил врач. — У меня есть знакомый в больнице «Истхейвен». Если хотите, я свяжусь с ним, вас избавят от зависимости. Предложение звучало заманчиво, но нужны были деньги. — У меня нет денег. — Я заплачу, — просто сказал он. Тильда уставилась на него, как на полоумного. — Не смотрите так. Я хочу помочь безвозмездно. Но если встретимся в будущем — угостите чашечкой чая. Тильда смерила его тяжёлым взглядом. «Безвозмездно? Кто будет что-то делать за чашку чая? Он, как Лютер, праведник, спасающий заблудшую душу? Или добрый, как Кейли?» — Я подумаю, — сдалась она.

***

Тильда стояла на улице, ждала машину. Её отвезут в какую-то больничку, где будут снимать с наркоты. Эта весть не радовала — всё чертовски тяжело. Продержится ли она? Сама признала, что без врачей не справиться, но это всё равно сложно. Она уже подумывала о том острове, где можно отдохнуть от общества. Животные лучше людей, которые вечно суют свой нос куда не надо. Подъехала машина. Тильда села на заднее сиденье, обернулась и увидела в окне того самого врача, он улыбался и махал. Она проигнорировала его радость: не ему же лезть на стену от желания принять дозу. Дорога была длинной и скучной. Она даже задумалась о близнецах — странно. Быстро отбросила эти мысли, уставилась в окно. Но они возвращались — ей было интересно, как они там без неё. К ночи приехали. «Обычная больничка, — лениво подумала Тильда. — Ожидала увидеть тюрьму». Зайдя в здание, она сразу почувствовала резкий запах — хлорка, лекарства и ещё что-то тошнотворное. Страх? Чужой пот? Она зажала нос, но запах уже въелся. — Пройдёмте, — сказала женщина в белом халате. В кабинете всё было белое: стены, стол, бумаги. Какой-то старик со странным именем заполнял документы. Тильда смотрела на его руки — морщинистые, в пятнах — и думала, что даже они здесь белые. — Распишитесь. Она расписалась не глядя. — Ваша одежда. Переодевайтесь. Женщина протянула ей белую больничную форму. Тильда скривилась так, будто ей предложили надеть мешок из-под цемента. — Не кривись, переодевайся, я заберу твою одежду. Тильда посмотрела на неё: правильная, форма сидит идеально, волосы убраны, голос ровный. Смотрит как на вещь. Ни злости, ни симпатии, пустота. Вот бы врезать ей, чтобы эта пустота сменилась чем-то живым. Тильда улыбнулась этой мысли. — Что, даже не отвернёшься? — спросила она. Женщина помолчала, потом демонстративно медленно отвернулась. Тильда закатила глаза: «Ну хоть что-то». Она быстро переоделась — ткань липла к коже. Белая. Всегда белая. Она ненавидела этот цвет с детства. Мать была помешана на белом: белые платья, шторы, скатерти. В родительском доме всё было белым. И вот снова. Она отдала одежду и пошла за женщиной по коридору. Длинному, белому, бесконечному. Шаги гулко отдавались от стен. Где-то далеко хлопнула дверь, звук прокатился эхом. Тильда вздрогнула. Звук запираемой двери. Она ненавидела этот звук. На стенах висели яркие, нелепые, детские картины. — Это нарисовали наши пациенты. Арт-терапия, — кивнула женщина. — Уродство, — бросила Тильда. Женщина не ответила. Они вышли в общую комнату. Диваны, столы, телевизор — всё белое, бежевое, светлое. Ни одного тёмного угла, ни тени, где спрятаться. — Убожество, — сказала Тильда. — Во время отдыха ты будешь здесь. Сюда приходят врачи, забирают пациентов на процедуры. Как позовут, сразу вставай и иди. К вечеру вас провожают в комнаты и запирают до утра. — Психушка, — подвела итог Тильда. Она села на белый диван, уставилась в белую стену. Сердце колотилось где-то в горле. Она не понимала почему — просто организм решил, что здесь опасно, что надо бежать. Но бежать было некуда. Она уже пожалела о своём выборе.

***

Каждый день был одинаков. Подъём по звонку, завтрак по расписанию, процедуры, групповые занятия, где она молчала, говорить с этими людьми было не о чем. Обед, снова процедуры, ужин, отбой. И между всем этим — белые стены, белые халаты, белые лица. Она перестала чувствовать время. Дни слиплись в один белый ком, который душил её.

***

Белые стены были везде. Она просыпалась, видела белый потолок. Закрывала глаза, белый цвет проникал сквозь веки, въедался в сетчатку. Она переставала понимать, где кончается комната и начинается она сама. Может, она тоже стала белой? Может, её уже нет, а есть только этот белый, белый, белый...

***

В комнате было окно. Маленькое, под самым потолком. Она часами смотрела на него, пытаясь разглядеть кусочек неба. Но небо тоже было белым, выцветшим, больничным, чужим. Иногда ей казалось, что окно закрасили, а она просто сходит с ума.

***

Были ночи, когда она не могла уснуть. Тело ломило, мозг требовал дозу, а белые стены сжимались, давили, душили. Она вставала и ходила по комнате, от двери к окну, от окна к двери. Десять шагов туда, десять обратно. Иногда била кулаками по стенам, пока костяшки не начинали кровоточить. Белый цвет впитывал кровь, становился розовым, а потом снова белым, будто ничего не было. Однажды она попыталась расцарапать стену ногтями. Хотела содрать эту белизну, добраться до чего-то настоящего, живого. Но под белым было серое — бетон, штукатурка, пустота. Она сидела на полу, смотрела на разодранные пальцы, и ей казалось, что это не стена, а она сама — белая снаружи и пустая внутри.

***

С ней никто не разговаривал. Формально врачи задавали вопросы, медсестры давали таблетки, но это были не разговоры. Ритуал. Она отвечала односложно, говорить было не о чем. Иногда ей казалось, что она разучилась говорить. Что голосовые связки атрофировались. Она открывала рот, чтобы сказать что-то медсестре, и забывала слова. Простые слова: «Сука», «Пошла на хуй», «Отвалите». Они исчезали, как только она пыталась их произнести.

***

Врачи заставляли её говорить о детстве. Она рассказывала — и захлёбывалась словами, потому что вместе с ними выходила боль, которую носила годами. А после сеансов возвращалась в свою белую комнату и не могла дышать. Теперь белых комнат было две — та, из детства, и эта. И она не знала, из какой страшнее.

***

Дверь за ней захлопнулась, и Тильда выдохнула. Впервые за два месяца по-настоящему выдохнула. Солнце ударило по глазам так, что она ослепла на пару секунд. Зажмурилась, прикрылась ладонью, матеря про себя всё на свете. Два месяца без нормального света, и вот тебе звезда в глаза. Воздух был другой. Не больничный, не протухший — просто воздух. Она вдохнула и закашлялась. Лёгкие отвыкли дышать без хлорки. Вокруг ни души. Бескрайнее поле, серая лента дороги, уходящая в никуда, и белое чудовище за спиной. Она пошла вперёд, стоять на месте не хотелось. Ноги тряслись, голова кружилась, но она шла. Шаг, ещё шаг. Подальше. «Почему эту психушку построили в такой глуши? — думала она, переставляя ноги. — Не могли автобус прислать? Машину? Или принцип такой: вышел — сдохни, мы свою работу сделали?» Она усмехнулась своим мыслям. Потом подумала снова и усмехнулась уже без юмора. В этой шутке была правда. Здесь действительно было плевать, дойдёшь ты или нет. Здесь просто ждали, пока сломают, а потом выпихивали, живи как хочешь. «Хотя, неудивительно», — сказала она себе и пошла дальше. Сколько шла точно нельзя сказать. Может, час, может, два. Время в больнице научилось растягиваться как резина, а потом сжиматься в ноль. Она перестала ему верить. Когда красная машина остановилась рядом, она чуть не вскрикнула от неожиданности. Отвыкла, что к тебе подъезжают не для того, чтобы уколоть или запереть. За рулём сидел старик. Обычный, миловидный, с добрым лицом. Тильда сжала сумку и уставилась на него, как на пришельца. — Вас подвезти? — спросил он. Она молчала. В её мире просто так не подвозили. За этим всегда что-то стояло: деньги, секс, услуга, подстава. Но он смотрел просто, как на человека, которому нужна помощь. Ноги гудели, голова кружилась. Идти дальше было нереально. — Подвезти, — выдавила она. Голос прохрипел, будто она не разговаривала два месяца. Хотя, в принципе, так и было. С медперсоналом она не разговаривала, а только огрызалась. Это другое. Она села в машину, и старик сразу начал трепаться. О школе, о молодости, о том, каким был дураком. Тильда слушала вполуха, смотрела в окно, ждала подвоха. Но подвоха не было. Он просто говорил. Трепался и трепался, будто они сто лет знакомы. Где-то на третьем километре она поймала себя на том, что улыбнулась. Впервые за два месяца, реально улыбнулась, не скривилась в усмешке. — Если некуда идти, живи у меня, — сказал он будто между прочим, как чай предложил. Она посмотрела на него. Он не шутил. Не ждал ничего. Просто предложил — как само собой разумеющееся. Она кивнула. Сказать «спасибо» язык не повернулся — это слово выветрилось из лексикона лет двадцать назад.

***

Первые дни она тупо сидела в комнате и смотрела в стену. Не белую, нормальную, с дурацкими обоями в цветочек. Старик не бесил, не лез, не пытался спасать её душу. Просто ставил на стол чай, оставлял еду и уходил по своим делам. Дом у него был старый, но ухоженный, скрипучие половицы, выцветшие занавески на окнах, на подоконнике герань. Пахло деревом, табаком и ещё чем-то неуловимо домашним. А потом однажды ей надоело смотреть на грязные тарелки. Она встала, взяла губку и вымыла посуду. Чисто из принципа — чтобы хоть чем-то заняться. Он вернулся, увидел чистые тарелки, улыбнулся и спросил: — Будешь чай? Не сказал «спасибо». Не начал рассыпаться в благодарностях. Просто спросил, как всегда. И Тильда поняла: вот оно. Это и есть нормально. Не когда заставляют, а когда просят. Не когда должна, а когда хочешь. Оказывается, так бывает.

***

Как-то вечером она сидела на кухне, смотрела, как он читает газету, и думала. «Если бы этот старик был моим отцом...» Она не стала додумывать. И так понятно. Она бы не выросла той дрянью, что била сына и бросила другого. У неё был бы шанс. Она отвернулась к окну. Там был сад, яблони, кусты смородины, покосившаяся скамейка. Солнце садилось, окрашивая всё в золотисто-розовый. И тишина. Настоящая, не больничная, не давящая, не ватная — просто тишина, в которой можно дышать. Она не была счастлива. Счастье — это слишком громко. Но ей было спокойно. Впервые в жизни. И этого хватит.