Узы. Путы. Крылья.

Утро в доме Эбби было тихим. Слишком тихим для дома, где ночевала половина Лисов. Тильда спала, раскинувшись звездой и заняв полдивана. Тильде снилось, что она снова строит сарай. Только теперь сарай был огромным, чертёж она держала вверх ногами, а Мэри вместо того чтобы помогать, стояла в стороне и закатывала глаза. Кейли пыталась забить гвоздь бананом, и это почему-то работало. — Тильда, твою доску опять перекосило! — кричала Кейли во сне. — Это не доска, это архитектурное решение! — рявкнула Тильда и проснулась от собственного крика. В комнате было тихо. Мэри, как и положено аристократке, лежала ровно, сложив руки на груди, но во сне её лицо разгладилось, и она уже не казалась такой неприступной. Кейли что-то бормотала — кажется, перечисляла названия упражнений. Тильда села, пытаясь понять, где находится. Потом вспомнила: дом Эбби. Лисы. Близнецы. Разговор. Всё. — Жить можно, — пробормотала она и уже собралась лечь обратно, как вдруг — Дзынь-дзынь-дзынь! Звонок в дверь. Настойчивый. Громкий. Дзынь-дзынь-дзынь! Никто не пошевелился. Дзынь-дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь-дзынь! Мэри дёрнулась во сне, Кейли перевернулась на другой бок и что-то недовольно пробурчала. — Кого там чёрт принёс в такую рань? — прошипела Тильда, но вставать не спешила. Пусть кто-нибудь другой открывает. Звонок повторился. Теперь уже с пристукиванием — кто-то явно не собирался уходить. — Мэри, — позвала Тильда. — Там кто-то ломится. Мэри не ответила. Только глубже зарылась в плед. — Кейли? Кейли всхрапнула. — Чёрт с вами. Тильда встала, натянула чужой халат, который кто-то (наверное, Эбби) оставил на стуле, и поплелась к двери. Волосы торчали в разные стороны, на лице — подушка отпечаталась. — Если вы продаёте библии, то мы тут все грешники и уже сгорим в аду, так что идите мимо! Она не раздумывая открыла дверь. На пороге стоял мужчина. Невысокий, чем-то похожий на Мэри, с идеально прямой спиной и лицом, которое могло бы принадлежать аристократу — если бы не лёгкая небритость и тени под глазами, выдававшие бессонную ночь. Он смотрел на Тильду. Тильда смотрела на него. — Вы кто? — спросила она хриплым со сна голосом. — Я Стюарт Хэтфорд, — сказал мужчина. И добавил, чуть помедлив: — Брат Мэри. Мне сказали, она здесь. Тильда моргнула. Потом ещё раз. — А, — сказала она. — Брат. Ну да. Конечно. — Тильда прищурилась. Потом до неё дошло. — О, — сказала она. И, обернувшись, гаркнула в глубину дома: — МЭРИ! ТВОЙ БРАТ ПРИШЁЛ! И ОН ВЫГЛЯДИТ ТАК, БУДТО ГОТОВ УСЫНОВИТЬ ВЕСЬ ЭТОТ ДУРДОМ! Из комнаты послышался грохот — кто-то упал с с дивана. Спустя секунду послышались шаги, и Тильда увидела Мэри которая стояла в дверях комнаты. Босая, в простой футболке, с растрёпанными волосам. — Стюарт, — выдохнула она. Мужчина на пороге сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Мэри, — сказал он. Голос дрогнул. — Живая. И тогда Мэри, та самая Мэри, которая никогда не плакала при людях, которая держала спину прямой даже в аду, — разрыдалась. Тильда тактично отступила в сторону, пропуская его. И подумала: «Ну вот, теперь точно все перезнакомятся. Осталось только припасти попкорн».

***

Постепенно но верно дом оживал, все как мухи слетались кто в гостиную, кто на кухню. «Кто больше хотел есть, то летел на кухню», — заключила Тильда, сидевшая рядом с Никки, что с огромным удовольствием уплетал бутерброды. — Эбби такие не делала никогда, но, — облизнув губы, он продолжил. — Они просто восхитительны, даже для первого раза! — Это я делала бутерброды, — осведомила его тётя, услышав это, Никки застыл, только поднеся бутерброд ко рту. — И это были мои бутерброды, дорогой племяш. — Ой... — Ой? — ухмыляясь повторила Тильда, а потом её озарила мысль, которая не предвещала ничего хорошего. Пока никого не было на кухне, Тильда продвинулась к Никки и шепнула тому на ушко. — Отвези меня к Лютеру. Услышав имя отца, Никки вздрогнул и в шоке уставился на тётя, что улыбалась ему, «Ну прям Эндрю под таблетками!», — пронеслось в голове у Хэммика, ведь улыбочка была один в один, непредвещавшая ничего хорошего. — Зачем к нему ехать? — аккуратно уточнил парень, ни одна поезда к Лютеру не заканчивалась ничем хорошим. — Поговорить надо, — просто махнула рукой она. — Но, никому нельзя об этом знать, Никки, это будет наш секрет, до поездки, после поездки можешь разбалтывать на право и на лево. Никки мялся, не нравилось ему это, зачем тёте Тильде ехать к Лютеру? Она не выказывала особого интереса к брату, а тут неожиданно решила съездить. Даже Хэммик понимал, что визит не будет связан с чем-то хорошим. — Да что ты как баба мнёшься перед сексом? — недовольная сказала Тильда, племяш слишком долго думает. — Ч-что?! — в шоке громко спросил Никки, а потом сам того не понимая закрыл рот руками. Тильда на это только усмехнулась. — Давай, не ломайся, всем скажем что поехали на шоппинг, или куда там все любят ездить, — неопределенно махнув рукой, она посмотрела в гостиную, там сидели лисы, что пытались проснутся, до сих пор, «они похожи на медвежат что выходят из зимней спячки, ей богу», — подумалось Тильде, и она была правда. Мэри забрала Нила и они ушли поговорить со Стюартом в другую комнату, о чём они говорили, блондинке было не интересно. Вернув взгляд на Ники, она следила за его мимикой и движениями. Дёрганный. Кусает губы. Теребит рукава. Явно нервничает и сомневается. — Ты боишься Лютера? — Что? — в удивлении спросил парень, но, отчасти Тильда была права. — Нет, уже нет. Скорее, ненавижу. — Мм, оно и понятно, — Тильда сразу поняла что имело ввиду. День Благодарения. — Лютер до слепого фанатик религии, он слишком глуп чтобы принять жестокую истину мира. Он слишком верит в том, что его любим Бог убережёт его от всего. — Скривившись заключила она. В последнюю их встречу, Лютер то и дело затирал про религию, какой она стала безбожницей и гореть ей в аду адским пламенем, смешно. Она уже с детства понимала, что религию надо принимать не навязывая, а по собственному желанию. У неё желания не было. Как и выбора тоже. Её поставили перед фактом, а после хотели тоже промыть мозги, как и Лютеру, что после стал религиозным-фанатиком как их папашкака. Тряхнув головой, она отбросила воспоминания, что не хотелось даже думать о том времени. Это ад — простым словом. — Ну так ты отвезёшь меня? — Почему я? — Никки, не будь дурачком, — недовольно цокнула Тильда, и ткнула пальцем ему в кончик носа. — Эндрю и Аарона я не осмелюсь попросить, не в тех мы отношения, нет, молчи, я знаю что и с тобой я не в тех отношениях, но, Никки, ты знаешь что случилось тогда, и я знаю, и понимаю что с моей стороны жестоко заставлять тебя туда ехать, но по другому никак. Парень молчал, и... Он не мог отказать тёте в просьбе. Да и звучала она как-то отчаянно. Может, всё же съездить? Да, можно... Просто не буду заходить в дом. — Ладно, — выдохнул обречённо парень. На лице женщина появилась счастливая улыбка до ушей, и нежно потрепав по голове Никки, она встала и ушла. «Ух, я та ещё актрисы, ты прости Никки, что разыграла жалостливый голос, но ты слишком долго ломался как баба перед сексом, ей богу, аж надоело ждать», — улыбаясь размышляла Тильда, и она была довольна тем, как закончился этот разговор, она получила то что хотела.

***

Они зашли в комнату на втором этаже — небольшую, светлую, с одним окном и двуспальной кроватью, на которой кто-то явно ночевал. Простыни сбились, подушка валялась на полу. Нил сидел на краю кровати, взъерошенный после сна, но уже более-менее бодрый. Глаза смотрели ясно, хотя под ними залегли тени. Он переводил взгляд с матери на дядю и обратно, пытаясь понять, чего ждать. Мэри стояла слева от него. Стюарт — справа. Как два телохранителя. Или как два хищника, которые только что встретились после долгой разлуки и теперь решают, кто кого. Стюарт смотрел на сестру. Долго. Пристально. Так, будто пытался убедиться, что это не сон, не галлюцинация, не очередная жестокая шутка Натана. — Ну и видок у тебя, — сказал он наконец. Мэри, которая внутренне готовилась к слезам, драме и тяжёлым разговорам, замерла. — Что? — Ты на привидение похожа, — Стюарт покачал головой. — Бледная, худая, под глазами круги. В этой футболке... ты вообще спала последние лет десять? Нил, сидевший между ними, поперхнулся воздухом и закашлялся. Мэри моргнула. Потом ещё раз. — Ты приехал посреди ночи, чтобы сказать, что я плохо выгляжу? — Во-первых, уже утро, — невозмутимо парировал Стюарт. — Во-вторых, я приехал, чтобы убедиться, что ты жива. А в-третьих... — он сделал паузу и вдруг улыбнулся. — Ты правда жива. Мэри смотрела на эту улыбку и не верила своим глазам. Стюарт улыбался. Её брат, который с детства был серьёзным, холодным, непроницаемым — тот кто очень редко улыбался, — стоял сейчас и улыбался как ребёнок, которому вернули любимую игрушку. Почему-то вспоминался тот самый роковой день, после которого она убедилась во сто крат, что Стюарт любит её, свою младшую сестру... Семья Хэтфордов сидела в густой, тягостной тишине за длинным обеденным столом. Во главе стола сидел отец — Рудольфус Хэтфорд. С до ужаса прямой спиной, аккуратными движениями нарезая стейк, подняв взгляд, он посмотрел на Мэри, что сидела так же ровно, как и отец, медленно передвигая еду в тарелке. Мать — Элеонора Хэтфорд — сидела по правую руку от мужа. Она даже не смотрела на детей. Её взгляд был устремлён в одну точку на стене, будто она присутствовала здесь только телом. Она никогда не вмешивалась. Никогда не защищала. За 18 лет жизни Мэри кое-что усвоила: матери плевать. На неё. На Стюарта. На всё, кроме идеального фасада их семьи. — Мэри, — заговорил отец, отчего у девушки по спине пробежали мурашки. В столовой и так стояла тишина, но сейчас она стала другой — более напряжённой, ужасающей. — Ты выйдешь замуж по расчёту за Натана Веснински. — Что? — слабо выдавила Мэри. Она не верила своим ушам. Ей только недавно исполнилось 18 лет! А её уже замуж выдают?! Поджав губы, она посмотрела на свою тарелку. Возражать отцу было бесполезно. Раз он ей об этом сообщил, значит: всё решено. Договор подписан. Она выйдет за Веснински. За этого аморального ублюдка. — Отец! — воскликнул Стюарт. Мэри вздрогнула. Брат впервые в жизни перечил отцу. Она в шоке посмотрела на него. Мать даже бровью не повела — только медленно поднесла вилку ко рту, будто ничего не происходило. — Мэри только недавно исполнилось 18 лет! Куда ей замуж? — Во-первых, — тяжёлым басом начал отец, — она уже не маленький ребёнок. Ей 18 лет. Будь моя воля, вообще замуж вышла бы в 14 лет. Во-вторых, Стюарт, ты вздумал мне перечить? — под конец его слов воздух в помещении будто заледенел. — Нет, отец. Рудольфус был рад видеть, что сын не перечит. Но когда Стюарт заговорил вновь, и так мелкая улыбка пропала. — Я лишь хочу сказать, что Мэри — не товар. Она твоя дочь. Моя сестра. И отдавать её этому... человеку... — Стюарт сжал кулаки под столом, стараясь держать голос ровным. — Это не сделка. Это предательство. Элеонора наконец подняла взгляд. Посмотрела на сына с холодным любопытством, будто наблюдала за забавным, но бесполезным насекомым. — Стюарт, — сказала она. Голос был ровным, без единой эмоции. — Не позорь нас. Тишина стала абсолютной. Рудольфус медленно отложил нож и вилку. Вытер губы салфеткой. Посмотрел на сына. — Предательство, — повторил он. Голос звучал пугающе спокойно. — Ты обвиняешь меня в предательстве. Стюарт выпрямился во весь рост. Одну руку он завёл за спину — жест, который Мэри видела у него только в минуты абсолютной решимости. Вторую прижал к груди, туда, где под тканью пиджака билось сердце. Он выглядел как рыцарь с древних картин. Как воин, готовый принять удар ради той, кого поклялся защищать. — Я говорю, что моя сестра достойна лучшего, — произнёс Стюарт. Голос не дрожал. — И если ты этого не видишь, значит, я буду видеть за двоих. Рудольфус поднялся. — Ты забываешься, мальчик. — Нет, отец. Я просто помню, кто я. Наступила пауза. Мэри смотрела на брата и чувствовала, как глаза начинает жечь. Она никогда не видела его таким. Никогда не думала, что он способен на такое — ради неё. Рудольфус шагнул к сыну. — Ты не выйдешь из этой комнаты, — сказал он тихо. — И не выйдешь из дома. Ближайшие месяцы ты проведёшь там, где научишься уважать отца. — Я всегда уважал тебя, — ответил Стюарт. — Но уважение не значит молчание. Мать хмыкнула. Коротко, сухо, будто услышала плоскую шутку. — Герой, — сказала она. — Вырастили героя. Как мило. Стюарт посмотрел на неё. Впервые в жизни — с такой же холодной ненавистью, с какой она смотрела на них всю его жизнь. — А ты, мать, — тихо сказал он. — Ты вообще помнишь, что у тебя есть дети? Элеонора не ответила. Просто отвернулась к окну. Рудольфус щёлкнул пальцами. Из-за двери появились двое мужчин. — Уведите, — приказал он. — Стюарт! — Мэри вскочила, но брат уже смотрел на неё. — Держись, — сказал он. — Я вернусь. Его увели. Дверь захлопнулась. Мэри осталась одна за столом с родителями. Мать допивала чай, не глядя на неё. Отец переглядывался с какими-то бумагами. — Завтра приедет портной, — сказал он, не поднимая глаз. — Будешь мерить платье. Мэри молчала. — Ты слышишь меня? — Да, отец. — Вот и хорошо. Девять месяцев взаперти. Девять месяцев примерок, уроков этикета, зубрёжки правил поведения с мужем. Девять месяцев полной тишины о брате. Никто не отвечал на её вопросы. Только мать однажды, когда Мэри в очередной раз спросила про Стюарта, процедила сквозь зубы: — Жив твой герой. Не ной. Больше Мэри не спрашивала. Она превратилась в куклу. Красивую, молчаливую, послушную. Куклу, которую готовили к продаже. Свадьба была холодной. Церковь. Свечи. Чужие лица. Натан стоял рядом — высокий, с идеальной осанкой, в идеальном костюме. Он смотрел на неё так, будто она была частью интерьера. Дорогой, но неодушевлённой. Он не улыбнулся, когда она шла к алтарю. Не взял за руку, когда священник говорил о любви и верности. Просто выполнял ритуал. Как будто подписывал договор. — Согласна ли ты, Мэри Хэтфорд, взять в мужья Натана Веснински? Она смотрела на человека, который отныне станет её мужем. Видела его холодные глаза, чувствовала исходящую от него опасность. — Согласна, — сказала она. Потому что выбора не было. Мать стояла в первом ряду и даже не улыбалась. Просто смотрела, как дочь уходит в другую семью, и, кажется, мысленно уже вычеркнула её из списка дел. Сразу после церемонии — машина, аэропорт, самолёт. Натан не сказал ей ни слова за всю дорогу. Только смотрел в окно и молчал. Балтимор встретил их холодным ветром и серым небом. Дом Натана был большим. Холодным. Чужим. — Твоя комната на втором этаже, — сказал он, когда они вошли. — Не заходи в мою. Не трогай мои вещи. Не задавай вопросов. Она кивнула. Он ушёл. Мэри поднялась в комнату, закрыла дверь и впервые за девять месяцев позволила себе заплакать. На следующий день она сидела в гостиной, когда в дверь заколотили. Не позвонили — именно заколотили. Кулаками. Натан был где-то в другой части дома. Мэри встала, подошла к двери, открыла. На пороге стоял Стюарт. Исхудавший. Бледный. С тёмными кругами под глазами. В одежде, которая висела на нём мешком. Он тяжело дышал — будто бежал весь путь от аэропорта. — Стюарт... — выдохнула она. — Я не опоздал? — выдохнул он. — Скажи, что я не опоздал. — Ты... как ты здесь? — Отец выпустил меня сегодня утром. Сказал, что ты уже уехала. Я сразу в аэропорт. Первым же рейсом. — Он схватил её за плечи. — Мэри, ты как? Она смотрела на него и не верила своим глазам. Брат, который девять месяцев сидел взаперти, — приехал за ней. Через океан. Через всё. — Ты сумасшедший, — прошептала она. — Знаю. Он шагнул вперёд и обнял её. Крепко. До хруста. До боли. — Я не успел тебя защитить, — прошептал он куда-то в её волосы. — Прости. — Ты здесь, — ответила она, сжимая его в ответ. — Ты здесь. Это главное. — Я убью его, — сказал Стюарт. Голос звучал глухо, но твёрдо. — Когда-нибудь. Я убью его за то, что он с тобой сделал. Мэри отстранилась. Посмотрела в глаза брату. — Не сейчас, — сказала она. — Не сейчас. Просто будь рядом. Хорошо? Стюарт кивнул. — Всегда, — ответил он. — Я всегда буду рядом. Даже через океан. Из глубины дома послышались шаги. — Тебе пора, — быстро сказала Мэри. — Если он тебя увидит... — Я не боюсь. — А я боюсь. За тебя. Уходи. Пиши мне. Я буду ждать. Стюарт сжал её руку на прощание. — Держись, сестрёнка. И исчез так же быстро, как появился. Мэри закрыла дверь, прижалась к ней спиной и закрыла глаза. Она не одна. У неё есть брат. И это значило больше, чем все холодные стены этого дома. Вырвавшись из воспоминий, она вернулась в реально. Перед ней стоял уже взрослый, вымотанный брат, который всё так же улыбался как раньше, и готов был лить слёз. — Дурак, — выдохнула Мэри. — Сама такая. Она шагнула к нему. И они обнялись — резко, жадно, будто пытались наверстать все эти годы. Нил, оказавшийся зажатым между ними, издал сдавленный звук. — Вы меня сейчас раздавите, — прохрипел он. Стюарт отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на племянника сверху вниз. — Помню тебя вот таким, — показал он ниже пояса. Когда-то очень давно, когда Абрам был ещё ребёнком, Стюарт приезжал к ним, и это был первый и последний раз. — Мелкий, злой, вечно прятался за матерью. — Я не прятался. Я стратегически отступал, — возразил Нил. — Стратегически отступал? Это ты сейчас так называешь? — А ты как называешь то, что делал, когда отец злился? — на слове отец Нил скривился, ну не мог же он сказать «Натан», это было бы смешно, дядя никогда будто и не боялся Натана. Стюарт замолчал. Потом усмехнулся. — Тоже стратегически отступал, — даже если это было не так, он решил поддержать стратегическое отступление Абрама. — Мы всё отступали, — вмешала Мэри, видя что разговор идёт куда-то не туда. Стюарт сел на стул напротив них. Сложил руки на коленях — идеально прямая спина, выправка, от которой никуда не деться. — Рассказывайте, — сказал он. — Всё. Мэри вздохнула. Посмотрела на Нила. Тот кивнул — мол, давай, я с тобой. И она начала. Говорила долго. Сбивчиво, но честно. О том, как упала со скалы. Как очнулась на берегу. Как думала, что Абрам мёртв. Как нашла деньги, машину, как добралась до острова. Как жила там с подругами, с мыслью, что её сын — умер. — Я не знала, — сказала она под конец. Голос дрогнул. — Я думала... я была уверена, что он мёртв. Если бы я знала... — Если бы ты знала, то ничего не смогла бы сделать, — перебил Стюарт. Жёстко, но без злости. — Ты была одна. Натан искал тебя. Ты бы не выжила. — Но я могла попытаться... — Ты пыталась, — Нил взял её за руку. Мэри вздрогнула от неожиданности, но не отняла ладонь. — Всё, что могла. Ты учила меня бежать. Я бежал. Я выжил. Это ты. Стюарт смотрел на это рукопожатие и молчал. Внутри у него всё переворачивалось. Его маленькая сестра, которую он когда-то защищал от отцовского гнева, которую не уберёг от Натана, — сидела сейчас и держала за руку своего сына. Живая. Настоящая. Стюарт молчал. Потом вдруг встал, подошёл к окну и упёрся лбом в стекло. — Я убил его, — сказал он в пустоту. — Натана. Своими руками. Думал, это хоть немного утолит мою ненависть. Думал, станет легче. — Стало? — тихо спросила Мэри. — Нет. — Он повернулся к ним. Лицо было спокойным, но глаза — нет. — Легче не стало. Пока я не знал, что вы живы. Мэри встала. Подошла к брату. Остановилась в шаге. — Мы живы, Стюарт. — Я вижу. — Мы здесь. — Я знаю. — Тогда иди сюда, дурак. Он шагнул к ней. Обнял — крепко, по-мужски, но с такой бережностью, будто она была стеклянной. Мэри закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Нил смотрел на них и улыбался. Сам не замечая, как уголки губ ползут вверх. — Значит, — подал он голос, когда пауза затянулась, — вы теперь будете обниматься каждый день? Стюарт, не отпуская сестру, покосился на него. — А тебе завидно? — Нет, просто непривычно. Я маму обнял только два раз в жизни, а вы тут уже сеанс семейной терапии устроили. Мэри фыркнула. — Не умничай. — Я не умничаю. Я констатирую факт. Стюарт разжал объятия, но руку с плеча сестры не убрал. — Он всегда такой? — спросил он у Мэри. — Всегда, — вздохнула та. — В кого? — В тебя, — хором ответили Мэри и Нил. Стюарт замер. Потом медленно перевёл взгляд с сестры на племянника и обратно. — Вы сговорились? — Да, — сказала Мэри с абсолютно серьёзным лицом. — Пять минут назад. Прямо у тебя под носом. Нил не выдержал и рассмеялся. Стюарт смотрел на них. На сестру, которая смеялась. На племянника, который улыбался. И впервые за много лет позволил себе выдохнуть. — Ладно, — сказал он. — Уговорили. Я старый и ворчливый. — Мы не говорили «старый», — заметил Нил. — Подразумевалось. — Ничего не подразумевалось. Ты сам себя накручиваешь. Мэри положила голову брату на плечо. — Не слушай его, — сказала она тихо. — Ты самый лучший брат на свете. — Даже несмотря на то, что не уберёг тебя? — Особенно несмотря на это. Они стояли втроём в маленькой комнате, залитой утренним светом, и молчали. Нил сидел на кровати, Мэри и Стюарт — рядом, плечом к плечу. — Что теперь? — спросил Стюарт. — Теперь, — Мэри посмотрела на сына, — мы будем жить. — Просто жить? — Просто жить. — Она улыбнулась. — Я думаю, мы это заслужили. Стюарт кивнул.

***

Выйдя из комнаты, троица сразу направилась в гостиную. Все уже выглядели более оживлённо. На кухне хлопотала Эбби с девушками над завтраком. Остальные недавно приехавшие Лисы, сидели в гостиной, но какой-то части не было. Сразу в глаза бросалось то, что не было самых шумных людей: Никки и Тильды. — Где Тильда и Никки? — спросила Мэри у Кейли, что сидела в кресле, обхватывая ладонями горячую кружку чая. — Насколько я слышала, они пошли на шоппинг, — пожав плечами, ответила та и посмотрела на Стюарта. — А твой брат здесь откуда? — Ты слышала, как эти двое пошли на шоппинг, но не то, как Тильда кричала на весь дом? — подняв бровь, спросила Мэри. Стоп. Тильда и шоппинг? Она же со времён молодости не ходила на шоппинг. Куда она пошла с Никки? — Кейли, тебя ничего не смущает? — уже тише спросила шатенка, не желая сообщать о подозрениях раньше времени. Нил ушёл на поиски Эндрю. Как поняла Мэри. И она была в этом уверена. Стюарт сел на диван сзади, ненавязчиво слушая их разговор. Мэри же опустилась на подлокотник кресла Кейли, чтобы было удобнее говорить. — А что такое? — так же тихо спросила Кейли. Она не понимала, что упускает. — Когда Тильда в последний раз ходила на шоппинг? — Когда мы тусили... — И тут её накрыло осознание. Она в шоке перевела взгляд на Мэри. — Куда она пошла с Никки? — прошипела женщина. Ей это не нравилось. Ой как не нравилось! — Предвещается беда? — тихо заговорил Стюарт, вмешавшись в разговор. — Да! — шёпотом вскрикнула Кейли. — Чтобы Тильда сейчас пошла на шоппинг? Да никогда! И откуда у неё деньги? Она резко развернулась к Стюарту, подавшись вперёд так близко, что тот машинально чуть отодвинул голову назад. Их лица оказались в опасной близости. — Слушай, — зашептала Кейли, сверля его глазами. — Ты здесь новый человек, но раз уж влез — придётся вникать. Тильда — это ходячая катастрофа в человеческом обличье. Если она куда-то пошла, да ещё и с Никки — самым добрым и безотказным племянником, — это значит одно. — Что именно? — Стюарт говорил тихо, но в глазах мелькнул интерес. — Что она что-то задумала. А когда Тильда что-то задумывает, — Кейли сделала драматическую паузу, — либо кто-то умрёт, либо кому-то придётся очень долго всё объяснять. Стюарт медленно перевёл взгляд на Мэри, которая возвышалась над ними, сидя на подлокотнике и наблюдая за этим перешёптыванием с выражением лёгкого недоумения на лице. — Она всегда такая? — спросил он у сестры. — Кейли? — уточнила Мэри. — Всегда. — Я не о Кейли. Я о той, которая Тильда. Мэри и Кейли переглянулись. — Хуже, — сказала Мэри. — Намного хуже, — добавила Кейли. — Она хуже, чем ты можешь себе представить. И при этом она наш лучший друг. Понимаешь теперь, через что мы проходим? Стюарт посмотрел на них. На сестру, которая сидела на подлокотнике с королевской осанкой, несмотря на домашнюю футболку. На Кейли, которая всё ещё нависала над ним с выражением заговорщицы. — По-моему, вы трое друг друга стоите, — заключил он. Кейли расплылась в улыбке. — Вот поэтому ты нам и нравишься, — сказала она и, не удержавшись, потрепала его по голове, как ребёнка. Стюарт дёрнулся. — Я не собака. — А выглядишь как наш, — парировала Кейли. — Добро пожаловать в клуб. Мэри смотрела на эту сцену и не верила своим глазам. Её брат, который всю жизнь был холодным и сдержанным, сидел и позволял Кейли Дэй трепать себя по голове. И даже не убил её. — Я что, сплю? — спросила Мэри вслух. — Если спишь, то я тоже, — ответил Стюарт, поправляя растрепавшиеся волосы. Но в уголках его губ пряталась улыбка. Кейли откинулась обратно в кресло, довольно улыбаясь. — Мне он нравится, — заявила она. — Оставляем. — Ты не можешь просто «оставлять» людей, — заметила Мэри. — Я только что оставила. Имею право. Я звезда. Стюарт посмотрел на сестру. — Она всегда такая? — К сожалению, — вздохнула Мэри. — К счастью. — Я запутался. — Добро пожаловать в клуб, — повторила Кейли. — Мы тут все запутались. Но весело же! С кухни донёсся запах яичницы и смех Эбби с девушками. — Ладно, — сказала Мэри, поднимаясь. — Идёмте завтракать. А потом будем решать, куда Тильда могла деться с Никки. — Прекрасно! И... — Кейли вскочила с кресла. — Никки — сокровище. Если Тильда его обидит... — Она не обидит, — уверенно сказала Мэри. — Она его любит. — Любить и вляпаться в неприятности — для Тильды одно и то же. — Тоже верно. Стюарт направился к кухне, но на полпути обернулся. — Мэри, — позвал он. — Твои подруги... они всегда такие? — Всегда, — ответила Мэри. — И ты к ним привыкнешь. Обещаю. — Я не говорил, что мне это мешает. И он улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую Мэри не видела с детства. Она улыбнулась в ответ. — Пошли завтракать, брат.

***

— Боже мой! Какая жара! — уже в который раз проныл Никки. — Согласна, на улице что, +50°С?! — точно так же жаловалась Тильда. Эти двое сидели в автобусе, умирая от знойной жары. Окружающие люди косились на них с ненавистью — они нарушали тишину и к тому же ещё больше портили и так ужасное настроение. — Может, нам не стоило никуда ехать? — устало проныл Никки, махая руками, пытаясь получить прохладного воздуха. Получалось ужасно. — Сто́ит, мы выживем! Никки заныл ещё громче. Он не был готов к этому. Парень вообще не был готов к какой-либо поездке, хотя знал, какая жара должна стоять сегодня. — Тётя Тильда, — простонал он, откидывая голову на спинку сиденья. — У меня там кондиционер дома. И холодильник с холодной водой. И Эрик. Эрик обещал позвонить сегодня. — Эрик подождёт, — отрезала Тильда. — А кондиционер — это для слабаков. — Я слабак! Я готов быть слабаком! Запишите меня в слабаки! — Поздно, Никки. Ты уже ввязался. Никки бросил на неё страдальческий взгляд. — Вы меня используете. — Использую, — кивнула Тильда без тени смущения. — Но ты же сам согласился. — Потому что вы на меня жалостливо посмотрели! — И это сработало, — она довольно улыбнулась. — Ты слишком добрый, племянник. Это твоя слабость. — Это не слабость, это... это... — он замялся, подбирая слово. — Характерная особенность, которую я буду использовать до конца твоих дней, — закончила за него Тильда. Никки застонал и сполз по сиденью ещё ниже.

***

Автобус тряхнуло на очередной кочке. Никки подлетел и стукнулся головой о поручень. — Ай! — Сиди ровно и соберись, — прокомментировала Тильда. — Я собран! Я максимально собран! Просто этот автобус... — он помахал рукой перед лицом, пытаясь создать хоть какой-то ветерок. — Тётя Тильда, а давайте выйдем? Прогуляемся? — Пешком? В такую жару? Ты с ума сошёл? — Мы и так в жаре! В автобусе ещё жарче! — Зато быстрее. — Куда быстрее? Мы уже час трясёмся! — Значит, осталось немного. Никки посмотрел на неё с подозрением. — Вы так говорите, будто знаете, сколько осталось. — Знаю. — Откуда? — Я карту смотрела. — Когда? — Вчера. — И сколько нам ещё? — Часа полтора. Никки застонал так громко, что старушка напротив вздрогнула и перекрестилась. — Тётя Тильда, я не выживу! — Выживешь. — У меня уже пот течёт по спине! — У всех течёт. — Но у меня течёт больше! Я чувствительный! — Ты нытик. — Это одно и то же! — Нет. Нытик — это профессия. Чувствительный — это диагноз. Никки открыл рот, закрыл, потом снова открыл. — Вы только что придумали эту фразу? — Да. — Гениально. — Знаю.

***

Автобус остановился на очередной остановке. Никки оживился. — Может, выйдем? Купим воды? Мороженого? Чего-нибудь холодного? — Денег нет. — У меня есть! — Тогда почему ты спрашиваешь? — Потому что вы моя тётя! Я не могу просто так пойти и купить, не спросив! — Никки, ты взрослый человек. Иди купи. — А вы будете здесь сидеть? — А ты хочешь, чтобы я с тобой пошла и вместе с тобой умирать на солнце? Никки задумался. — Нет. — Вот и иди. Он выскочил из автобуса так быстро, будто за ним гнались. Тильда смотрела в окно, как он бежит к ларьку, и невольно улыбнулась. «Дурак, — подумала она. — Хороший дурак». Никки вернулся через пять минут, запыхавшийся, красный, но с двумя стаканчиками мороженого в руках. — Держите! — он всучил ей один. — Спасайтесь! Тильда взяла мороженое, посмотрела на него, потом на Никки. — Ты серьёзно купил? — А вы думали, я пошутил? — Я думала, ты только себе купишь. — Ну тётя Тильда! Я же сказал, что угощаю! Я свои слова назад не забираю! — Даже когда жарко? — Особенно когда жарко! Мороженое — это святое! Тильда хмыкнула и откусила кусочек. Холодно. Сладко. На удивление вкусно. — Спасибо, — буркнула она. — Не за что! — Никки сиял так, будто ему самому сделали подарок. Автобус тронулся дальше. Они ели мороженное и молчали. Тишина была уютной. Никки украдкой покосился на тётю. Она сидела и медленно облизывала мороженое. Сосредоточенно. Почти серьёзно. Как будто мороженное — это дело государственной важности, параллельно рассматривая пассажиров, что так же как и они ехали в такую знойную жару. И вдруг Никки показалось, что он смотри на Эндрю. То же выражение лица. Та же манера — не торопится, растягивать удовольствие. Эндрю тоже никогда не ел сладкое быстро. Он словно пробовал его заново каждый раз. И это было так мило, что даже становилась грустно, от понимая, что раньше он не мог испытывать того же удовольствия. Аарон, кстати, тоже любил мороженое, но старательно делал вид, что не любит его, да и сами сладости. Это было до того мило, что хотелось его затискать и пожарить все сладости мира ему! Но, близнецы никогда не принимали его подарки, скорее не умели, от этого становилась грустно. Когда Никки купил Эндрю мороженное впервые, тот смотрел на стаканчик так, будто Никки подсунул ему бомбу. Потом всё-таки взял. И ел так же — медленно, почти благоговейно. Как тётя Тильда сейчас. Никки улыбнулся своим мыслям. Интересно, она вообще знает, что они так похожи друг на друга? Или только он это замечает? Хотя неудивительно что они похожи, всё же она из мать, какой бы она не была. — Чего лыбишься? — спросила Тильда вернув взгляд на Никки, ведь невозможно было не почувствовать его взгляд на себе. — Ничего, — быстро ответил парень. — Просто... Вы мороженое любите? — А что, не видно? Очки купить? — Не, всё видно, просто, вы едите мороженое прям как Эндрю, — грустно улыбнувшись ответил Никки. — Медленно и со смыслом, будто мороженое самое главное в вашей жизни. — Правда? — удивлённо спросила Тильда. Услышав то, что она похожа на Эндрю она и правда была удивлена. — Ага. И Аарон тоже. — улыбаясь подтвердил Никки. — Вы очень похожи, когда сладкое видите. Тильда только хмыкнула на его слова. Ну правда, смешно. Очень. И снова наступила тишина. Та же спокойная и уютная. «С Никки было так легко разговаривать, он мальчик хороший, но слишком до глупости добрый и доверчивый», — заключила Тильда. — «Никки был как гибискус, когда он жил в Лютером, явядал, сбрасывал свои прекрасные бутоны, но, когда выбрался из дома, то он начал цвести невероятно ярко и прекрасно». Тильда только усмехнулась на такое сравнение в своей голове. В какой-то степени, эта китайская роза не подходила Никки, ведь, та влекла за собой и беды. Блондинка с детства изучала разные цветы и знала многое о них, мать постаралась, хотела чтобы дочь была как она, сидела в заточении, в клетке, под названием — дом. Никки смотрел в окно и думаю. О том, как странно устроена жизнь. О том, как тётя, оказывается похожа на близнецов больше, чем сама знает. И о том, что ей наверное, в детстве, никто не покупал мороженое. Ему стало грустно. — Тётя Тильда, — позвал он тихо её. — А вам в детстве разрешали сладкое? Тильда не отвечала, молчала. Так долго, что Никки уже подумал — не ответит. Потом она усмехнулась. Коротко. Без веселья. — Не разрешили. Грех это, видите ли. Сладости — потакание прихоти, — скривившись процитировала она. Никки сглотнул. — И когда вы первый раз попробовали сладкое? — Когда ушла из дома, — не раздумывая ответила она, покрутив в руке стаканчик мороженого. — И сразу купила шоколадку. Самую дешёвую. Думала, умру от счастья. — А потом? — слабо улыбнулся Никки и спросил. Ему правда было интересно слушать её. — А потом появились Кейли и Мэри. — Она улыбнулась — тепло, по-настоящему, что даже удивило. — Кейли таскала меня по всем кондитерским подряд, когда узнала, что за свою короткую жизнь, я попробовала только одну шоколадку. А Мэри делала вид, что ей плевать, но всегда покупала мне вкусности, когда появлялась возможность. Никки улыбнулся. Так счастливо, будто он сам проживал то время, когда ему покупала сладости. Он был до невозможности счастлив, что тётя Тильда всё же поняла вкус счастья! — Они такие прекрасные подруги! — Нет. Они лучшие. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Тёплой. Почти домашней. Но, жара сюда не вписывалась, все время напоминая о себе. — Тётя Тильда, — вновь заговорил Никки. — Ну что ещё? — чуть раздражённо спросила женщина. Она уже изрядно устала от разговоров. Лимит слов подходит к концу. — А можно я буду иногда покупать вам мороженое? Просто так. — Невинно, как белая, хотя, коричневая овечка спросил он. Тильда смотрела на него. Долго. Пристально. Сканируя. Будто искала какой-то подвох, но его не было. — Жара в голову ударила? — Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто... Вы же моя тётя. А я ваш племянник. Племянники должны баловать своих тёть. Это закон! — Какой ещё закон? — подняв бровь спросила она, посмотрев на него как на умственно отсталого. — Не знаю. Но такой точно есть. Тильда только фыркнула на его слова, но в уголках губ пряталась улыбка. — Шоколадное. — Что? — не понял Никки. — Говорю можешь покупать, но только шоколадное, — повторила раздражённо она. — Пломбир я терпеть не могу. — Но, вы же его сейчас едите... — поджав губы сказал парень. — Да, и это первый и последний раз, — указав на него пальцем, она продолжила. — Я его ем, только потому что ты его мне купили, но, если купишь во второй раз, я его выкину! — Есть, мэм! — будь возможность, он бы встал со своего места, чтобы отдать ей честь. Тильда это поняла сразу, так что просто отвернула его голову от себя. И они наконец замолчали. Если бы Никки заговорил вновь, Тильды бы точно вырубили его.

***

Автобус наконец-то остановился. — Выходим, — скомандовала Тильда и первой вылетела на улицу, пока Никки собирал свои многочисленные сумки. Жара ударила в лицо, как распахнутая духовка. — Боже мой! — выдохнула Тильда. — Я забыла, что здесь всегда так. — Тётя Тильда! — Никки вывалился из автобуса следом, красный и потный. — Мы на месте? — А ты не узнаёшь родные места? Никки замер. Огляделся. И вдруг его лицо вытянулось. — Это же... это моя улица. — Ага. — Мы в моём районе? — Ага. — Мы... мы рядом с моим бывшим домом? — Ага. — Тётя Тильда! — Чего орёшь? — Вы могли предупредить! — А что бы изменилось? — Я бы... я бы... не знаю! Подготовился морально! — Три часа в автобусе было мало для моральной подготовки? Никки открыл рот, закрыл, снова открыл. — Вы издеваетесь? — Немного. — Много! Вы много издеваетесь! Тильда усмехнулась и зашагала вперёд. — Идём, нытик. Осталось немного.

***

Они пошли по знакомой улице. Никки вертел головой во все стороны, как маленький ребёнок. — О, здесь магазин был! Я туда бегал за хлебом! А здесь дерево, на которое я лазил! Оно ещё больше стало! А здесь... — Никки, заткнись, — беззлобно сказала Тильда. — Дай вспомнить. — Вы что, тоже здесь были? — Была. Очень давно. — Когда? — Когда ты ещё не родился. Никки удивлённо посмотрел на неё. — Вы знали этот район до меня? — Я в этом районе выросла, дурачок. Никки остановился. — Что? — То. Лютер остался жить в нашем старом доме. В доме, где мы с ним выросли. Куда, по твоему, мы идём? — Я думал, это просто его дом... — Это наш дом. Был. Пока я не ушла. Никки смотрел на неё круглыми глазами. — Вы... вы жили там? Где я потом жил? — Ага. — Вы не врёте? — Я никогда не вру. — Кроме тех случаев, когда врёте? — Это стратегическая неполнота информации. Я же объясняла. Никки улыбнулся сквозь слёзы. — Вы странная, тётя Тильда. — Знаю я, придурок. А теперь вытри сопли и пошли.

***

Они прошли ещё квартал. Дома становились всё более знакомыми. И для Тильды, и для Никки. — Это здесь, — сказал Никки тихо. Они стояли перед двухэтажным домом с аккуратным палисадником. Белая краска на заборе облупилась, но цветы под окнами цвели буйно и ярко. — Красивый, — заметила Тильда. — Как и тогда. — Вы правда здесь жили? — Правда. Сейчас я хочу в нём кое-что изменить. — улыбаясь сказала Тильда. — Что именно? — решил уточнить Ники, ведь интересно же, что решила тётя изменить в доме, в котором явно не будет жить дальше. — Это знать тебе пока не надо, — заговорчески проговорила женщина. Ступая по привычной тропинке, Тильда не особо смотрела на фасад дома. Подойдя к знакомой двери, волнение вернулась... Как и всегда когда она только ступает на порог этого дома. Посмотрев на свои руки, она увидела как у неё начинают трястись пальцы. Волнение. Привычный страх. Нерешительность постучать в эту дверь. Всё вернулась, как было раньше. Много лет назад. Взяв себя в руки, она поступала, громко, требовательно. Прошли секунды как кто-то подошёл к двери. Не успела дверь открыться полностью, и высунуться голове женщины, как она решила резка попыталась захлопнуть дверь. Предвещая это, блондинка взялась за дверь и потянула её от себя, сил ей хватило открыть дверь настиж, Мария слишком слаба и хрупка чтобы тягаться с Тильдой. Та отскочила в испуге, хотела было что-то сказать, но как будто не смогла и смотрела на неё во все глаза. — Приве-ет, дорогая Мария, — пытаясь нежно улыбнутся, заговорила Тильда. То, как затряслась Мария, значило только одно: улыбка отнюдь не нежная вышла. — Ты... — срывающимся голоском пропищала Мария. — Ты ведь мертва.... — Оу, Лютер тебе не сказал ничего? — закрывая за собой дверь, спросила она. И только сейчас огляделась. Дом изменился. Тильда замерла на мгновение, разглядывая прихожую. Раньше здесь всё было белое. Белые стены, белая мебель, белые тумбы — стерильно, вымороженно, как в больничной палате. Сейчас белый убрали. Везде. Теперь же стены были покрыты краской неприятного бежевого оттенка. Мебель — массивная, тёмно-бежевая, с золотистыми узора. Дорого. Безвкусно. И от этого почему-то стало ещё хуже. Белый хотя бы на пытался притворяться уютным. Он просто давил. А этот бежевый... Он притворялся. Пытался казаться тёплым, домашним, но под ним чувствовалось то же самое — холод, пустота, желание контролировать. Тильду чуть не вывернула на бежевый ковёр. Но, подумав, она была бы не прочь испортить этот ковёр, зная что её блевотину будет убирать Мария. Белый сменили на бежевый, но дом остался тем же адом. Просто теперь он был в другой обёртке. — Лю-юте-ер! — крикнула она. — Твоя любимая и дорогая я пришла! Где-то наверху послышались тяжёлые шаги. Когда мужчина спустился с лестницы Тильда увидела ЕГО. У неё чуть ноги не подкосились. Перед ней стояла почти точная копия их отца. Те же холодные глаза, тот же тяжёлый взгляд, то же выражение праведного гнева, будто он уже заранее знает, что ты грешник и гореть тебе в аду. Лысая голова блестела в свете лампы. Лицо — круглое, сытое, с лёгкой одышкой, которая чувствовалась даже в том, как он стоял. Живот выдавался вперёд — надо же, а в молодости он был тощим как палка. Видимо, годы «праведной жизни» пошли на пользу. Или просто жрал за двоих, пока другие выживали. Тильда смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Не страх. Нет. Злость. Тошнота. Какое-то липкое, мерзкое чувство, будто она снова маленькая девочка, которую запирают в белой комнате за то, что она посмела сказать правду. Но она больше не маленькая. Она — та, кто выжила. Та, кто слезла с наркоты. Та, кто пришла сюда сама, по своей воле. — Ну здравствуй, — выдохнула она, чувствуя, как кулаки сами сжимаются. — А я всё гадала, в кого ты такой урод. Теперь вижу — в папашу. Всё самое лучшее взял. И лысину, и моральное уродство. Молодец. Лютер медленно оглядел её с головы до ног, и на его круглом лице появилось выражение брезгливости, будто он увидел что-то нечистое. — Господь милостив, — произнёс он нараспев, скрестив руки на животе. — Даже к таким падшим созданиям, как ты. Я молился за твою душу, Тильда. Каждую ночь. Но, видно, грехи твои слишком тяжелы, раз ты всё ещё ходишь по земле и смердишь. — Он поморщился. — От тебя пахнет блудом и скверной. Не подходи близко. Не оскверняй этот дом. — О-о как мы заговорили, — хищная улыбка сама собой появилась на её губах, где-то там стояла «Пресвятая» Мария, что шёпотом молилась, от чего уши вяли. — Тебе напомнить что случилось на День Благодарения? Кого ты привёл в свой дом. Лютер побелел. Именно побелел — краска схлынула с его круглого лица так быстро, будто он увидел самого дьявола. Руки, сложенные на животе, дрогнули. — Замолчи, — прошипел он, но голос предательски дрогнул. — Замолчать? — Тильда сделала шаг вперёд. — А почему? Ты же у нас любишь правду? Любишь говорить о грехах? Так давай поговорим о твоих. Мария всхлипнула где-то за спиной, но Тильда даже не обернулась. — Я не знал что так выйдет! — выкрикнул Лютер. — Откуда я мог знать что такое... Случиться? — голос его, в конце дрогнул, он не посмел произнести столько скверные слова. — Ты такой смешной, я не могу, — хохоча еле проговорила Тильда, ему прям в комики надо идти! Когда она успокоилась то продолжила. — Это всё случилось не без твоей помощи, Лютер, — говорила она серьёзно, и без тени на улыбку. — Я... я не виноват... — Не виноват? Тильда не стала ждать. Кулак сам сжался, и первый удар пришёлся Лютеру прямо в скулу — с хрустом, с отдачей, с той сладкой болью, что разлилась по костяшкам. Голова Лютера мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь. — Это за Эндрю! — выдохнула она и ударила снова — в переносицу, с хрустом, с чавкающим звуком. Лютер закричал, попытался закрыться руками, но Тильда уже вошла в кураж. Она схватила его за воротник рубашки, притянула к себе и зарядила прямо в глаз — кулак утонул в мягкой плоти, веко мгновенно начало заплывать. — Ты! — удар. — Пустил! — удар. — Его к моему сыну! Каждое слово — как приговор. Каждый удар — как освобождение. Лютер осел на пол, но Тильда не отпускала. Она нависла над ним, как разъярённая фурия, и била снова и снова — по щекам, по челюсти, по лбу. Кровь брызгала на её руки, на пол, на стены. — Ты знал, кто он! — кричала она, вкладывая в удар всю свою боль. — Ты знал и пустил его в свой дом! Очередной удар пришёлся в нос — хруст, фонтан крови, и Лютер захрипел, пытаясь отползти. — А я? — она ударила по скуле. — Я? — ещё удар. — Твоя сестра? — по губе. — Ты хоть раз за меня молился?! Её кулаки уже горели, костяшки были содраны в кровь, но она не чувствовала боли. Только ярость. Только освобождение. — Ты запер меня в этой комнате! — удар. — Ты смотрел, как отец меня мучает! — удар. — Ты ничего не сделал! Лютер всхлипывал, закрывая голову руками, но Тильда отбрасывала их и била снова. — Это за детство, — выдохнула она, заряжая ему под дых. — Это за Никки, — ещё один удар в живот. — Это за то, что ты трус! — по рёбрам. — И это... — она замахнулась в последний раз, — за то, что я вообще связана с тобой кровью! Кулак врезался в челюсть. Голова Лютера мотнулась, и он затих, только всхлипывая и дрожа. Тильда стояла над ним, тяжело дыша. Руки тряслись, костяшки кровоточили, но внутри было пусто. Спокойно. — Тильда! — закричала Мария, бросаясь к мужу. — Ты что наделала! Тильда даже не обернулась. Она смотрела на свои руки, на кровь, на разбитое лицо брата, и чувствовала только одно — удовлетворение. Дверь распахнулась. — Тётя Тильда! Никки влетел в дом, запыхавшийся, красный от жары и бега. Он замер на пороге, увидев картину: Лютер с разбитым лицом, рядом сидела Мария, а спиной к нему стояла тётя Тильда, руки её были в крови. — Тётя Тильда! — выдохнул он. — Пошли, — сказала она хрипло. Никки кивнул и пошёл за ней к двери. На пороге Тильда остановилась. Обернулась. Лютер сидел на полу, прижимая ладонь к лицу, не зная откуда начать останавливать кровь. Мария суетилась вокруг него с платком. — Если заявите на меня в полицию, — сказала Тильда спокойно, почти буднично, — я приеду к вам. Сделаю из Лютера суп. И скормлю тебе, Мария. Мария застыла с открытым ртом. Лютер побелел ещё сильнее. — Приятного аппетита, — добавила Тильда и вышла.

***

Они вышли на улицу. Жара ударила в лицо, но Тильда даже не поморщилась. Шла быстро, почти бежала, и Никки едва поспевал за ней. — Тётя Тильда... — начал он. — Молчи. Никки замолчал. Она свернула в какой-то переулок, потом ещё раз. Никки просто шёл следом, не спрашивая, не жалуясь. Только смотрел на её спину и на руки, с которых всё ещё капала кровь. Красные капли на асфальте. На её джинсах. На её футболке. Никки сглотнул, но ничего не сказал. Она нашла какую-то заправку на углу. Обшарпанную, старую, с одной работающей колонкой. Рядом — туалет. Грязный, но с водой. Тильда зашла внутрь, Никки за ней. Она сунула руки под струю воды. Холодная, ржавая сначала, потом чище. Кровь смывалась медленно, разводя на раковин розовые потёки. Никки стоял рядом. Молчал. Потом протянул ей бумажные полотенца из дозатора. Тильда взяла, не глядя. Вытерла руки. Костяшки были содраны в кровь, кое-где ещё сочилось. Никки протянул ещё одно полотенце. Она прижала к самой глубокой ссадине. Секунды тикали. Вода шумела. Никто не говорил ни слова. Потом Тильда подняла голову и посмотрела в зеркало. На себя. На свою футболку в красных пятнах. — Блядь, — выдохнула она тихо. Никки молча расстегнул свою лёгкую рубашку. Под ней оказалась простая белая майка. Он протянул рубашку Тильде. Она посмотрела на него. Потом на рубашку. Взяла. Никки отвернулся к стене, пока она переодевалась. Стоял, уткнувшись лбом в кафель, и молчал. — Готово, — сказала Тильда. Он обернулся. Его рубашка была на ней. Великовата, но чистая. Свою окровавленную футболку она сунула в пакет, который Никки молча достал откуда-то из кармана. Они вышли. Снова жара. Снова солнце. Тильда остановилась у колонки, прислонилась к стене. Закрыла глаза. Никки стоял рядом. Ждал. Потом она открыла глаза, посмотрела на него. Ничего не сказала. Просто пошла дальше. Никки пошёл следом. Они шли молча. Долго. Пока город не кончился, пока не начались частные дома, пока не нашлась старая автобусная остановка с лавочкой в тени. Тильда села. Никки сел рядом. Она смотрела перед собой, не замечая ничего вокруг себя. Он смотрел только на её руки. Прошло пять минут. Десять. Потом Тильда выдохнула — тяжело, глубоко, будто всё это время не дышала. Никки смотрел на её руки — на содранные костяшки, но запёкшуюся кровь в складках кожи, что не смогла отмыть Тильда — и вспоминал. Другое лицо. Другую кровь. Четыре года назад. Ночной клуб «Райские сумерки» в Колумбии. Четверо мудаков, которые решили, что могут трогать его, потому что он «не такой как все нормальные люди». Потому что он любит парней. Никки тогда не видел, как Эндрю их бил. Он только слышал. Крики. А потом приехала полиция, Эндрю тогда долго оттаскивали от тех парней, если бы ему не помешали, он бы забил их до смерти. Ему было на всё плевать, ведь даже когда его вели к патрульной машине, Никки видел что лицо Эндрю ничего не выражало, абсолютно ничего, когда сам был с кровью на рубашке и лице. Судья потом сказал: «Чрезмерное насилие, ему нужны таблетки чтобы такого больше не повторилось». Почти убил. Четверых. За Никки. Но какой ценой... Никки тогда долго не смог смотреть на его руки. Не мог выкинуть из головы ту ночь. А сейчас он смотрел на руки Тильды и слышал другое. Он слышал, как она кричала тогда в доме. Каждое слова. Каждый удар. «Это за Эндрю!» — удар. «Ты пустил его к моему сыну!» — удар. «Ты хоть раз за меня молился?!» — удар. «Это за детство» — удар. «Это за Никки» — удар. Она била не просто так. Она била за Эндрю. За то, что с ним сделали. За своё детство. И за Никки... От этого сердце сжималось в круги, а слёзы сами собой наворачивались. Никки вспомнил, как Эндрю однажды сказал: «Родство ещё не делает нас семьёй». Тильда сегодня защитила Эндрю. Того самого сына, которого когда-то бросила. Того, кого не растила, не воспитывала, не знала. Но пришла и била за него. Яростно. Как любящая мать. Никки уткнулся носом в плечо тёти и тихо сказал: — Вы как он. Тильда дёрнулась, но не отодвинулась. — Кто? — Эндрю. — Голос Никки звучал глухо, в ткань рубашки. — Он тоже... Когда защищает своих, бьёт так, что потом руки не отмыть. Тильда молчала. Да и не знала что сказать. — Четыре года назад, он почти убил четырёх ублюдков, — продолжил Никки. — А суд сказал — чрезмерное насилие, ему нужны таблетки. А я думаю... Я думаю, что если бы кто-то тронул тех, кого он любит, он бы убил. Совсем. И плевать на суд. Тильда долго молчала, крепко сжимала зубы до скрежета. Она на слышана о тех таблетках. Что затуманивают разум и зазамеляют успокаивая агрессию. Блондинка же думает, что это не более чем наркота, а не нормальные таблетки. Это её так взбесила, что она до хруста сжала кулаки. Никки молчал, поджимая губы, он не знал о чём думает тётя, да и не его это было дело, лезть к ней в голову. Дальше они сидели в давящей тишине ожидая автобус.

***

Они зашли в автобус. На удивление и на счастье было мало людей, поэтому они сели на заднее сиденье. Тильда у окна, Никки рядом. Автобус тронулся. Тильда смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, людей. Всё было знакомым. До боли. До тошноты. Никки молчал. Просто сидел рядом и молчал. А перед глазами уже плыло другое. Не улицы Колумбии. Не сегодня. Солнце светило в глаза. Ей было пятнадцать. Она стояла у старого дуба на окраине парка, слушала болтовню девчонки из параллельного класса. Лора, или Лола, Тильда не помнила точно, как её звали, у девушки были рыжие кудряшки и веснушки по всему лицу. Лора вечно смеялась слишком громко и смотрела на неё как-то... иначе. — Ты такая красивая, Тильда, — щебетала Лора. — Ты это знаешь? Тильда только смущённо улыбнулась, отводя взгляд. Её никогда не хвалили. Только ругали. Только указывали на грехи. — Глупости, — пробормотав отмахнулась она. — Не глупости. — Лора вдруг шагнула ближе. — Я давно хотела сказать... Тильда, ты мне нравишься. Не как подруга. По-настоящему. Тильда замерла. Сердце пропустило удар. Она не верила своим ушам. — Что? — слабо выдавила девушка. А потом Лора поцеловала её. Просто. Легко. Как будто так и надо. И в этом поцелуе не было ничего странного. Ничего грязного. На удивление только тепло. И что-то ещё. Что-то, от чего внутри всё перевернулось. Ей нравился поцелуй... Эта мысль ударила сильнее пощёчины. Ей понравилось. Целовать девушку. Чувствовать её губы. Её руки на плечах. Грех. Это грех. Так нельзя. Это против Бога. Против природы. Против всего, чему её учили. Краем глаза она уловила движение. За деревьями. Фигура. Знакомая. Ненавистная. Лютер. Он стоял и смотрел, с тем самым выражением на лице, которое она видела тысячу раз: праведный гнев, отвращение. И... злорадная улыбка. Что он задумал?! Тильда оттолкнула Лору так резко, что та чуть не упала. Она побежала к Лютеру. Чтобы объяснить. Чтобы сказать, что это не она. Что это не так. Что она не такая. Она не такая. Не такая. — Лютер! — крикнула она, хватая его за рукав. — Это не то, что ты подумал! Я не... Я не такая! Это она меня поцеловала, я не хотела! Он посмотрел на неё сверху вниз. Холодно. Брезгливо. — Господь всё видит, Тильда. — Голос прозвучал мягко, но в этой мягкости было больше жестокости, чем в любом крике. — Ты осквернила себя. Ты поддалась греху содомскому. И хуже того — тебе это понравилось. Я видел твоё лицо. — Скривившись закончил он, будто говорил что-то непростительное. — Нет! — закричала она, но внутри что-то оборвалось. Потому что он был прав. — Матушка и отец будут разочарованы, — добавил он и выдернул рукав из её пальцев. — Нет! Пожалуйста, не говори им! — Она вцепилась в него снова. — Лютер, ты мой брат! Ты должен помогать мне! Защищать! — Я защищаю, — начал он, а Тильда и правда поверила, что брат не расскажет, но следующие его слова, разрушили хрупкую надежду. — Твою душу, которая осквернена твоими постыдными действиями. Бог всему свидетель. Тильда смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри закипает ненависть. К нему. К Лоре. К себе. Особенно к себе. Дома её ждали. Отец сидел в кресле, мать стояла за его спиной, сложив руки на груди. Лютер — у двери, наблюдал за предстоящим наказанием, и злорадствовал. — Подойди, — сказал отец. Тильда подошла. Ноги дрожали, в горле стоял ком. — Ты знаешь, зачем тебя позвали. — Я... Я могу объяснить... — аккуратно начала девушка, но голос до ужаса дрожал. — Объяснить? — мать подала голос впервые. Холодный, как лёд. — Ты целовалась с девушкой. Что тут объяснять? — Она сама меня поцеловала! Я не хотела! — закричала Тильда, ей не нравилось что никто не видел истины, это было ужасно... — Ты не оттолкнула её сразу, — отрезал отец. — Ты позволила этому длиться. Ты дала греху войти в твоё сердце. — Нет! Я не... — Молчать! Она послушно замолчала. Отец поднялся. От чего Тильда только сжалась, будто надеясь что её не увидят и пройдут мимо. Он подошёл к ней. Смотрел сверху вниз — как на пустое место, как на грязь под ногами. — Мы пытались вырастить тебя в вере. Мы пытались спасти твою душу. Но ты... Ты всегда была слаба. Всегда тянулась к скверне. Помнишь, когда ты обвинила прихожанина в непотребностях? — Он скривился. — Мы думали, ты исправилась. А ты... — Это была правда! — вскрикнула Тильда, и дальше не контролировала то что говорила. Она сказала всю правду. — Он ко мне приставал! Он спрашивал... Пощёчина оборвала её. Мать стояла с занесёной рукой, тяжело дыша. — Не смей порочить имя добропорядочного человека, — прошипела она, как змея — мать была похожа на змею, что жила изворачиваясь, и шипела только на ненавистную ей дочь. — Ты лгала тогда. Лжёшь и сейчас! — Я не лгала! — Тильда схватилась за щеку, слёзы текли по лицу. — Почему вы мне никогда не верите?! — Потому что ты грешница, — ответил отец. — Грешники всегда лгут. Она смотрела на них. На отца — холодного, непроницаемого. На мать — с каменным лицом. На Лютера — стоящего у двери с видом праведника, который только что сдал сестру на растерзание. Никто не заступился. Никто не поверил. Никто. — Завтра ты уедешь, — сказал отец. — В лагерь. Где тебя научат послушанию и смирению. Где из тебя выбьют эту дурь. — Какой лагерь? — прошептала Тильда. — Лагерь для заблудших душ, — ответила мать вместо отца, всё было решено. — Для таких, как ты. Лагерь назывался «Новый рассвет». Там не было рассвета. Там была только тьма. — Вы здесь, потому что вы грешники, — объявил мужчина в чёрном. — Потому что ваши души больны. Мы будем лечить вас. Первые две недели она думала, что это просто испытание. Что можно потерпеть. Холодные душевые по утрам. Ледяная вода, от которой перехватывало дыхание. Если кто-то кричал — время увеличивали. Молитвы до изнеможения. На коленях, на жёстком полу, часами. Если голос срывался — начинали заново. Еда — похожая на объедки для собак, от которой сводило желудок. Тот, кто не доел, получал дополнительный час молитвы. И лекции. Бесконечные лекции о грехе, об аде, о том, как они все туда попадут, если не исправятся. — Ты целовала девушку? — спрашивал наставник. — Она меня поцеловала, — отвечала Тильда. — Ты позволила. Ты не оттолкнула. Значит, ты хотела. — Нет! — Ложь. Грех. Ещё один грех. И наказание. Но через две недели начался настоящий ад. Их запирали в комнатах без окон. Маленьких, тесных, с голыми стенами. На день. На два. На три. Без еды. Только вода. И тишина. Тильда сидела в такой комнате и считала секунды. Стены давили. Белый цвет — тот самый, который она возненавидит на всю жизнь — был везде. Она царапала стены ногтями, пытаясь оставить хоть какой-то след, хоть что-то, что докажет, что она существует. Когда её выпустили, она не могла говорить. Три дня. Потом были «трудовые терапии». Работа в поле с утра до ночи. Под палящим солнцем. Без перерывов. Лопаты, камни, земля. Руки стирались в кровь, спина не разгибалась, но останавливаться было нельзя. — Лень — тоже грех, — говорили наставники. А по ночам — «сеансы покаяния». Их собирали в общем зале. Сажали в круг. Заставляли рассказывать о своих грехах вслух. Подробно. До мельчайших деталей. — Что ты чувствовала, когда она тебя поцеловала? — Ничего, — врала Тильда. — Ложь. Ещё один грех. На колени. Она стояла на коленях, пока остальные рассказывали. Слышала их голоса — дрожащие, срывающиеся. Слышала, как одна девушка призналась, что ей понравилось. Её забрали. Тильда больше никогда её не видела. Потом были «исправительные процедуры». Во время которых Тильда научилась отключаться. Смотреть в одну точку и не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Всё было просто ужасно. — Ты должна признать, что ты больная, — говорил наставник. — Я не больна. — Значит, будешь стоять на коленях, пока не признаешь. Она стояла. Час. Два. Три. Четыре. Колени горели огнём, спина затекла, в глазах темнело. — Признай. — Нет. — Признай. — Нет. Через четыре часа её откачивали. А на следующий день всё начиналось заново. Три месяца. Три месяца ада. Она не признала. Ни тогда. Ни после. Но каждую ночь, лёжа в кровати, девушка вспоминала ненавистный поцелуй. Лору, из-за которой она находилась здесь и страдала. Она ненавидела её. Она ненавидела себя за всё случившееся. — Ты больна, — шептал внутренний голос. Голос отца. Голос матушки. Голос Лютера. — Ты грешница. Ты заслуживаешь ада. И она верила. Когда её привезли домой, она была другой. Она научилась молчать. Научилась не плакать. Научилась смотреть в пустоту и не видеть. Научилась давить в себе всё, что могла бы сделать её счастливой. — Ты исправилась? — спросил отец. — Да, — ответила она. — Ты больше не чувствуешь этого греховного влечения? — Нет, — ответила она. Она ненавидела Лору за то, что та стала причиной всего этого ада. Она ненавидела Лютера за то, что он увидел. Она ненавидела родителей за то, что они отправили её туда. Не поверили. Снова. Опять предали её хрупкое доверие. Но больше всего она ненавидела себя... Тильда вздрогнула, выныривая из прошлого. Руки тряслись. Всё тело тряслось. Перед глазами всё ещё стояли те лица — отца, матери, Лютера. Слышались голоса наставников, их монотонные проповеди, их приказы. Она зажмурилась, пытаясь унять дрожь. Никки спал. Уткнулся носом в спинку переднего сиденья, сопел тихо и мирно. Не видел. Хорошо. Не надо ему это видеть. Тильда прикусила губу до крови, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, бесконечные. Она давно не плакала. А сейчас не могла остановиться. Плечи тряслись. Она сжимала себя руками, пытаясь успокоить, но тело не слушалось. Автобус ехал в темноту. Тильда смотрела в окно и плакала. Молча. Как умела. Как научилась.