Я буду приходить

Ладан в храме пах тяжело — густо, терпко, с горьковатой сладостью, которая въедалась в дерево, ткань и кожу так глубоко, что со временем переставала замечаться теми, кто здесь вырос. Этот запах всегда висел в воздухе: в коридорах, у алтаря, в рукавах одежд служителей. Спокойный, правильный и, казалось, почти вечный. Сатору он никогда не нравился. Он говорил, что ладан пахнет не уютом, а чужими ожиданиями. Будто сам запах напоминает, сколько всего в этих стенах нельзя делать, нельзя чувствать и нельзя выбирать самому. И всё же со временем он начал замечать странную вещь — от Нары этот запах ощущался совсем иначе. Словно ладан впитался не в храм, а в неё саму, обретая почти сладкие ноты. Вот и сейчас, уткнувшись острым кончиком носа в её шею, Сатору будто пытался наверстать все те дни, которые они провели порознь. Ладан резко бил по обонянию, отвыкшему от этого запаха за последние недели, но он всё равно вдыхал глубже — почти жадно, словно пытался убедиться, что Нара действительно здесь. — Сатору, я тоже скучала, — прохрипела Нара, пытаясь освободиться из железной хватки парня. Он только сильнее прижал её к себе, уткнувшись лбом в её плечо. Маг вернулся в храм пару дней назад. Появился поздно вечером, будто действительно просто заехал ненадолго — весь в крови, в рваной форме, с засохшими пятнами на руках и шее. Ослабленный, но стоящий слишком прямо, даже упрямо, для человека, который едва не умер. Нара тогда страшно перепугалась, а он лишь усмехался почти безумно легко и повторял: — Я Сильнейший. Будто сам до конца ещё не понимал, что вообще произошло. Словно смерть подошла к  нему настолько близко, что он не успел понять это, но уже почувствовал её дыхание у себя за спиной. Нара быстро спустила его с небес на землю, напомнив, что в храме накопилось слишком много работы за время его отсутствия. Сатору тогда только фыркнул, но спорить не стал — впервые за долгое время удивительно спокойно позволив ей ворчать на себя. Сейчас же всё выглядело почти нормально. Почти. Но иногда Нара замечала вещи, которые сам Сатору будто упорно игнорировал. Например то, как среди разговора он внезапно замолкал на полуслове, словно что-то резко выдёргивало его из реальности. Или как пару раз за ночь она просыпалась от чужого тяжёлого дыхания. Сатору никогда не рассказывал о кошмарах напрямую. Только резко садился на футоне, весь мокрый от пота, проводя ладонью по лицу так, будто пытался стереть что-то липкое и невидимое. А потом долго смотрел в темноту. Однажды Нара тихо спросила: — Опять? Он тогда слишком быстро ответил: — Всё нормально. И отвернулся. Словно сам не хотел знать, что именно видел во сне.  Иногда он начинал говорить про задание — обрывками, случайно, будто мысли сами выскальзывали наружу быстрее, чем он успевал их остановить. Про Тоджи. Про то, как быстро всё закончилось. И про Рико. Особенно про Рико. — Она была почти как ты, — однажды внезапно сказал Сатору, лениво лёжа рядом и рассматривая потолок. Нара повернула голову. Его голос звучал спокойно, но слишком пусто. — Чем? Он не ответил сразу, только медленно прикрыл глаза. — Тем, что вы сами решили, какая вас ждет судьба. И сами страдаете от этого. — Звучит, будто ты обвиняешь нас в этом.  Повисла тяжёлая тишина. Сатору лениво вырисовывал тонкими пальцами узоры на чуть приоткрытом бедре Нары, пытаясь собрать все гложущие его мысли в одну простую. — Просто это меня почему-то бесит, — он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Хотя, по идее, не должно. Нара молчала, слушая его дыхание. — Она всё равно улыбалась, — продолжил Сатору тише. — Даже когда понимала, чем всё закончится. Он замолчал и впервые за всё время в его голосе появилось что-то по-настоящему уставшее. — Я думал, что если я достаточно сильный, то смогу просто взять и всё исправить. Сатору резко выдохнул через нос, будто раздражаясь на самого себя. — А потом какой-то мужик без проклятой энергии чуть не убил меня к чёртовой матери. Нара почувствовала, как его пальцы машинально нашли её руку. Слишком крепко, будто он сам этого не заметил. — Сугуру тоже досталось, — добавил он уже тише. — Я его почти не вижу сейчас. Да и… не хочу лишний раз лезть. На секунду его лицо стало странно пустым. — Он после этого какой-то… другой. И в этих словах впервые проскользнуло что-то похожее на страх. Не за себя, а за то, что они оба вернулись оттуда не совсем прежними. Но сам Сатору этого ещё не понимал. Или не хотел понимать. Потому что стоило тишине затянуться слишком надолго, как он снова уткнулся носом в её шею, вдыхая запах ладана так глубоко, будто пытался убедить себя, что всё ещё можно вернуть обратно. Будто если Нара рядом — мир всё ещё стоит на месте. *** Лето в Токио становилось всё тяжелее. Воздух плавился над асфальтом, цикады надрывались где-то в деревьях так громко, что к вечеру от их стрекота начинала болеть голова. Даже храм в такую погоду будто засыпал — люди говорили тише, двигались медленнее, прятались в тени старых деревянных коридоров. Сатору же жару, казалось, просто не замечал. По-хозяйски устроившись на кухне, он лениво листал журнал, закинув одну ногу на другую. Иногда звонко цокая языком.  — Мне скучно, — протянул он. — Развлеки меня. Нара даже не подняла взгляда от овощей. — Удивительно, что сильнейший маг современности не способен пережить десять минут тишины. — Я способен, — тут же возразил он. — Просто не хочу. Он потянулся к тарелке, стащив кусочек огурца. — И вообще, — продолжил Сатору с набитым ртом, — Нужно навестить Мегуми сегодня. Нара чуть замедлила движения. После смерти Тоджи Сатору впервые заговорил о мальчике только спустя пару недель. И то — вскользь, будто сам ещё не понимал, зачем вообще поднимает эту тему. Сначала он просто исчезал на несколько часов. Потом начал приносить из города пакеты с продуктами, сладости, какие-то детские вещи. Нара не спрашивала, но замечала: после этих поездок он всегда возвращался тише обычного. — Ты опять купил ребёнку половину магазина? — спокойно спросила она. — Не половину, — фыркнул Сатору. — Там скидки были. — Сатору. — Что? У них холодильник почти пустой был, — маг сказал это слишком быстро. И, словно запоздало это понял, отвел взгляд. — Сладостями холодильник не заполняют, — Нара вытерла руки полотенцем. — Хочешь, сходим вместе? Он поднял голову резко, будто действительно не ожидал этого вопроса. — Ты серьёзно? — Почему нет? На секунду Сатору странно замолчал, а потом усмехнулся: — Не жалуйся потом, если Мегуми скажет тебе что-то колкое. *** Квартира встретила их запахом постиранного белья и духотой летнего вечера. Дверь открыла Цумики — растрёпанная, в огромной домашней футболке, с полотенцем через плечо. — О, Годжо-сан, — она сразу оживилась. — Вы правда пришли. Потом заметила Нару и улыбнулась уже чуть осторожнее. — А это?.. — Я Нара, — спокойно представилась девушка. — Она со мной, — лениво добавил Сатору, проходя внутрь так уверенно, будто бывал здесь уже сотню раз. Из комнаты почти сразу показался Мегуми и тут же нахмурился. — Опять ты. — И тебе привет, — фыркнул Сатору. — Вообще-то я еду принёс. — Я не просил. — А я и не спрашивал. Нара едва сдержала смешок. Мегуми выглядел маленьким, настороженным и колючим одновременно. Совсем ребёнок — но уже с тяжёлым взрослым взглядом, который Сатору почему-то всегда замечал в людях. — Мегуми, — спокойно сказала Нара, присаживаясь чуть ниже его роста. — Мы не помешаем? Мальчик подозрительно прищурился. Посмотрел на Сатору, потом снова на неё.  — Вы готовить умеете? — В отличие от него — да. — Эй. Цумики тихо рассмеялась и напряжение впервые чуть ослабло. Кухня довольно быстро превратилась в хаос. Цумики и Нара пытались готовить ужин, пока Сатору мешался буквально везде, где только мог. — Почему мне нельзя резать? — Может, потому что ты не умеешь?  — И что? Мегуми сначала сидел за столом молча, делая вид, что происходящее его совершенно не интересует. Но постепенно всё чаще начинал подниматься со своего места.  Сначала просто подошёл посмотреть, потом молча подал Наре тарелку, а ещё через какое-то время уже стоял рядом, наблюдая, как она режет овощи. — Ты слишком толсто режешь морковь, — вдруг сказал он.  Нара удивлённо посмотрела на него. — Правда? — Цумики любит когда она потоньше. — Не груби, Мегуми, — возмутилась девочка. Мальчишка едва заметно пожал плечами, но не ушёл. И когда Нара попросила подать специи, именно он первым потянулся к полке, хотя Сатору стоял гораздо ближе. Маг замолчал прямо посреди фразы, поднимая на них взгляд. Посмотрел сначала на Мегуми, затем Нару, удивленно поднимая свои белоснежные брови. Потом снова уставился на мальчика. — Серьёзно? — с неподдельной обидой протянул он. — Я вообще-то тут главный. — Нет, — спокойно ответил Мегуми. — Это грубо. — Зато правда. Цумики рассмеялась уже громче. А Нара заметила странное выражение на лице Сатору. Сначала — почти детская обида, а потом что-то другое. Осознание. Он вдруг понял, что Мегуми рядом с Нарой расслабляется заметно быстрее, чем рядом с ним самим. Сатору несколько секунд молча наблюдал за тем, как мальчик стоит рядом с Нарой, слушая её объяснения про готовку. А потом неожиданно довольно усмехнулся, растворяясь в умиротворяющей обстановке почти «семейного» вечера. — Ай, — Нара едва заметно поморщилась, случайно задев палец ножом. Порез оказался совсем маленьким, но Сатору среагировал мгновенно. — Чёрт, — он тут же оказался рядом. — Покажи. Нара удивлённо моргнула. — Всё нормально. — Нормально? — раздражение в его голосе прозвучало слишком резко. — Ты вообще смотришь, что делаешь? Кухня на секунду затихла. Сатору уже держал её руку в своей, внимательно рассматривая тонкий порез так, будто рана могла быть смертельной. Неожиданно серьёзно и слишком быстро. И Нара вдруг поняла — дело вообще не в порезе. Он просто испугался раньше, чем успел это скрыть. Сатору замер только через пару секунд, словно сам осознав, как прозвучал. — …ладно, — уже тише пробормотал он. — Просто обработай. Нара мягко коснулась большим пальцем его запястья. Совсем коротко. Этого хватило, чтобы он наконец отпустил её руку. Цумики сделала вид, что ничего не заметила, а Мегуми — заметил.  *** Собрание было созвано срочно. Ночь стояла тёплая, но в поместье клана Кудзё это почти не ощущалось — толстые стены из тёмного дерева держали внутри прохладу и запах старого лака. Луна висела низко, приглушённая тонкой дымкой облаков, и её свет ложился на крыши не ярко, а будто размазанно — как бледное пятно на бумаге, где чернила уже начали расплываться. Комната для собраний была полутёмной. Только несколько фонарей с бумажными абажурами отбрасывали мягкие жёлтые пятна на татами. В воздухе стоял запах зелёного чая — давно остывшего, почти формального, как и всё здесь. Чашки не трогали, лишь иногда переставляли ближе к себе, скорее по привычке, чем по необходимости. Старейшины сидели полукругом. Не спешили. Даже в срочных вопросах здесь всегда сохраняли ощущение, что время принадлежит им. — Значит, Аманай Рико мертва, — произнёс один из них, не поднимая взгляда от сложенных ладоней. — Всё прошло как было оговорено? Голос был ровный. Без тени вопроса — скорее уточнение уже известного факта. Мужчина напротив медленно кивнул. — Да. Коротко. Как будто любое лишнее слово могло оставить след. — Выходец из клана Дзенин, — добавил он чуть позже, словно это имело дополнительный вес. На мгновение в комнате стало тише. Кто-то едва заметно постучал пальцем по краю чашки. — Замечательно, — произнёс другой старейшина. И это слово повисло в воздухе не как оценка, а как завершение процедуры. Снаружи послышался слабый стрекот цикад — тонкий, летний, почти неуместный здесь звук, пробивающийся даже сквозь плотные стены. Один из старейшин слегка повернул голову к окну. — Сосуд больше не представляет интереса? — Нет, — ответил мужчина. — Контакт с ней прерван. Он говорил спокойно, но его пальцы чуть задержались на колене, прежде чем снова расслабиться. Это заметили, но никто не рискнул прокомментировать это движение. Мужчина в дальнем краю комнаты медленно провёл ладонью по длинному рукаву традиционной одежды. — А что мальчик? Пауза оказалась чуть длиннее обычной. — Годжо Сатору, — уточнил он, будто имя требовало отдельного внимания. Мужчина напротив чуть опустил взгляд. — Жив. Этого было достаточно, но в тишине всё равно возникло ощущение незавершённости. Как будто слово «жив» не объясняло главного. — Он ничего не понял? — уточнил кто-то. Мужчина слегка покачал головой. — Он… занят другим. Последнее слово прозвучало почти нейтрально, но в нём скользнуло что-то тонкое — как лёгкое смещение смысла, которое понимают только те, кто давно участвует в подобных разговорах. Старейшина медленно откинулся назад. — Хорошо. И снова — это было не одобрение, а фиксация результата. Чашки на татами едва заметно дрогнули, когда кто-то поставил локоть чуть ближе. — Тогда всё идёт по плану, — сказал тихий голос, спокойнее остальных. — Путь, который не должен был пересекаться, остался позади. Никто не уточнил, чей именно путь, но смысл был понятен всем. В углу комнаты один из младших служителей аккуратно долил чай в чашки. Движения были почти бесшумные, выверенные до автоматизма. Глаза помощника были плотно завязаны. — Сокрытие работает? — спросил старейшина, не глядя на него. Вопрос был произнесён так, будто речь шла не о технике, а о погоде. Служитель на секунду замер. — Да, — ответил он. — Следов нет. Короткая пауза. — Даже там, где было… вмешательство. Старейшины не переглянулись. Воздух в комнате стал чуть плотнее. Будто само слово «вмешательство» требовало осторожности. — Хорошо, — повторил тот же голос. — Значит, техника клана всё ещё держит границы. И в этих словах не было гордости. Только спокойная уверенность в том, что границы должны существовать. И что их не должно быть видно. За окном цикады снова усилили звук, словно лето не знало, что внутри этого дома обсуждают вещи, которые не должны оставлять следов ни в мире, ни в памяти. Один из старейшин чуть наклонился вперёд. — А если он начнёт догадываться? В комнате на мгновение стало почти совсем тихо. Служитель, стоящий у стены, медленно выпрямился. — Тогда, — произнёс он осторожно, — Мы вернем то, что должно быть в клане. Никто не улыбнулся, кто-то едва заметно кивнул. Словно это тоже было частью привычного порядка вещей. И где-то глубже, за слоями бумаги, дерева и тишины, в этой спокойной, выверенной системе ощущалось то, о чём здесь не говорили прямо. Что всё уже однажды было решено. И теперь оставалось только следить, чтобы ничто не выпало из установленного порядка.