Прошлое никогда не проходит бесследно

Ночь прошла в тяжелом, тревожном полусне. Николай то проваливался в забытье, то выныривал, хватая ртом воздух. Рядом, на краю дивана, сидел Николаус — не спал, смотрел в темноту, думал о чем-то своем. Иногда его рука ложилась Коле на плечо, и от этого прикосновения становилось чуть легче. Ник молчал. Устал после разговора или просто затаился — Коленька не знал. Но впервые за долгое время в голове была тишина. Пугающая своей непривычностью. Под утро Ягер встал, прошел на кухню. Ивушкин слышал, как зашумел чайник, как звякнула чашка. Потом шаги — немец вернулся с дымящимся чаем. — Пей, — сказал он, протягивая кружку. — Нам сегодня нужны силы. Ивушкин сел, принял чай. Пальцы дрожали. — Ты веришь Нику? — спросил он. — Насчет Степана? — Верю, — Немец кивнул. — Это многое объясняет. Его доступ к информации, возможность читать личные дела. И его... веселость. Идеальное прикрытие. — Но Степан... мы же с детства знакомы. Он всегда был... я не знаю... душой компании. Не мог же он всё это время... — Мог, — перебил он. — Самый страшный враг — тот, кому улыбаешься каждый день. Николай замолчал. Перед глазами встало лицо Степана — вечно улыбающееся, с хитринкой в глазах. Как он хлопал по плечу, травил байки, строчил в своем блокноте. Блокнот... — Его блокнот, — сказал Коля. — Он всегда в нем что-то пишет. Говорит, заметки для памяти. А вдруг... — ...Вдруг это список жертв, — закончил Ягер. — Надо его достать. — Как? — Пока не знаю. Но у нас есть время до обеда. Они сидели на кровати, пили чай и молчали. Каждый думал о своем. Русский вспоминал — о том, как Степан улыбался ему вчера в участке. Немец — о том, какую цену придется заплатить, если они ошиблись. Телефон Николауса зазвонил в половине восьмого. Он глянул на экран — Вольфганг. — Слушаю. Голос в трубке был сбивчивый, ломаный от волнения, — Клаус... ты где? Срочно в участок. Тилике... Хайн... его нашли. — Что значит «нашли»? — Немец напрягся. — Он пропадал? — Он... он в подвале. Наш архивный. Кто-то... Господи, Клаус, там кровь. Он еле дышит. «Скорая» уже едет, но... приезжай быстрее. Немчик нажал отбой, посмотрел на Коленьку. — Хайн в подвале участка. Избит. Тяжело как я понял. Николай вскочил, едва не опрокинув чашку. — Видимо Степан начал действовать плану своему. Щас заметает следы. Одевайся быстро, едем. *** В участке было не протолкнуться. У входа толпились зеваки — местные жители, которым повезло жить рядом с отделением полиции. Двое патрульных оттесняли их, орали в рации. Внутри, в холле, стоял Демьян, — белый как мел, сжимал в руке табельный пистолет. — Где? — крикнул Клаус, вбегая. — В архивном подвале, — Волчок мотнул головой. — Вольфганг нашел. Спустился за старыми делами, а он там... Господи... Ивушкин рванул к лестнице. Ягер за ним. Запах крови он почувствовал еще на лестнице. Тяжелый, металлический, тошнотворный. В подвале горел только один фонарь, и в его свете русский увидел Вольфа — тот сидел на корточках рядом с телом, сжимая руку Тилике. Хайн лежал на бетонном полу, залитом кровью. Лицо было синим от гематом, одежда изорвана, на груди — огромное темное пятно. Он дышал — Колян видел, как едва заметно вздымается грудь, — но дыхание было неровным, с хрипами. — Хайн! — Николай упал на колени рядом. — Хайн, ты слышишь меня? Веки дрогнули. Тилике открыл глаза — один заплыл, второй смотрел мутно, но узнавание в нем мелькнуло. — К... Коленька.. — прошелестел он. — Он... он знал... — Степан? Хайн чуть качнул головой. Потом с трудом поднял руку и ткнул пальцем куда-то в сторону. Коля обернулся. Там, на стене, рядом со старыми стеллажами, красовалась надпись — свежая, красной краской: «ПРЕДАТЕЛИ ПОЛУЧАЮТ ПО ЗАСЛУГАМ» — Тилике, не молчи! — Николаус наклонился к нему. — Кто это сделал? Ты видел? Тот перевел взгляд на Клауса. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Ягер наклонился ближе, почти касаясь ухом его губ. — С... Сте... — выдохнул Хайн. — Сте... пан. Он... он всё... Договорить он не успел. Глаза закатились, дыхание остановилось на секунду и возобновилось снова — но теперь оно было еще слабее, еще тише. — Скорая! — заорал русский. — Где скорая, мать вашу?! Сверху донесся топот — приехали медики. Они оттеснили его с немцем, начали что-то делать, ставить капельницы, кричать друг на друга. Хайна погрузили на носилки и понесли наверх. Колян остался стоять в луже крови, глядя на стену с надписью. — Это Степан, — сказал он тихо. — Это точно он. Он его назвал. — Знаю, — Николаус положил руку ему на плечо. — Но теперь это знает не только Ник. Это видели все. Вольфганг, Демьян, Серафим и медики. Если Хайн выживет, он даст показания. — А если нет? — Коля повернулся к нему. — Если он умрет? Тогда Степан выйдет сухим? — Не выйдет. — Голос Клауса стал жестче. — Потому что мы его остановим. Они поднялись наверх. В коридоре второго этажа толпились люди. Степан стоял у своего стола, делал вид, что работает, но он заметил, как дрожит его рука, сжимающая ручку. — Степа, — позвал Ивушкин, подходя. Степан поднял голову. Лицо у него было бледное, глаза красные — то ли от недосыпа, то ли от слез. — Колян... — голос дрогнул. — Ты слышал? Хайна... Господи, кто же это? За что? Коля смотрел на него и не верил своим глазам. Тот играл. Играл идеально. Растерянность, испуг, боль — всё было в его лице. Если бы не знал правды, он бы купился. — Слышал, — ответил Коленька. — Мы сейчас в больницу поедем. Узнаем, как он. — Я с вами, — Белорус вскочил. — Я тоже хочу... — Нет. — Немец шагнул вперед. — Ты остаешься здесь. Нужно, чтобы кто-то был в участке. Степан замер. Взгляд его на секунду стал жестким, колючим, но тут же снова сделался растерянным. — Да, конечно... Вы правы. Я здесь. Если что — звоните. Николай кивнул и вышел. Клаус за ним. В машине, когда они отъехали, он ударил кулаком по приборной панели. — Ты видел? Он играет! Как ни в чем не бывало! — Видел. — Николаус вёл машину, не отрывая глаз от дороги. — Но у нас нет доказательств. Только слова Тиля который в реанимации. И слова Ника, которые не принимает суд. — И что делать? — Ждать. И следить. Если Степан испугался, он начнет ошибаться. *** В больнице их встретил Вольфганг. Он сидел в коридоре реанимации, сжимая в руках четки — Коля даже не знал, что он верующий. — Как он? — спросил Клаус. — Плохо, — Вольф поднял глаза. Они были красными, опухшими. — Внутреннее кровотечение, переломы ребер, черепно-мозговая. Сказали, если выживет — чудо. Ивушкин сел рядом. — Он говорил что-то еще? Перед тем, как потерять сознание? Хайн покачал головой, но вдруг замер. Полез в карман и достал маленький диктофон — такой же, какой был у Ягера. — Вот, — сказал он. — Нашёл у него в кармане. Он всегда носил с собой, записывал идеи. Может, там что-то есть. Немец взял диктофон, нажал «повторить». Сначала шипение, потом шаги, потом голос Хайна — тихий, взволнованный: — ...я почти уверен. Это он. Я видел его сегодня ночью у школы. Он думал, что никто не заметит, но у меня была камера. Если со мной что-то случится, эта запись... Щелчок. Шум борьбы. Крик. Потом звук удара, и запись оборвалась. — Он успел включить диктофон, когда на него напали, — прошептал тот. — Но не назвал имя. — И не надо, — Немчик перемотал запись назад, включил снова. — Слышите? Фоновый шум. Там, в подвале, работала какая-то машина. Холодильник? Вентиляция? Русский вдуг встрепенулся. — В архивном подвале стоит старый компрессор, — Я его видел. Он гудит так же. — Значит, нападение было в участке. До того, как Тилике перенесли в подвал. — Николаус убрал диктофон в карман. — Нам нужно вернуться и осмотреть всё. Пока Степан не уничтожил улики. Николай встал. — Я с тобой. — Нет. — Клаус остановил его жестом. — Ты останешься с Вольфом. Если Тиль очнется, ты должен быть рядом. И... — он понизил голос. — Береги себя. Степан знает, что ты подозреваешь его. Если он решит, что ты опасен... — Понял. — Коля кивнул. — Но ты тоже будь осторожен. Клаус на секунду задержал на нем взгляд, потом развернулся и ушел. Ивушкин остался в больничном коридоре. Рядом сидел Хайн и смотрел на дверь реанимации. Внутри, за этой дверью, боролся за жизнь человек, который хотел помочь. — Вольфганг, — тихо сказал Ива. — Прости. — За что? — Просто.. Что втянул вас во всё это. Если бы не я... — начал оправдываться русский. — Если бы не ты, — перебил его немец, — мы бы не знали, кто настоящий убийца. Хайн знал, на что шел. Он хотел помочь. И я... я тоже хочу. Николай посмотрел на него. В глазах немца стояла решимость. — Спасибо, — сказал он. Вольфганг кивнул. Они сидели в тиши больницы с немым ожиданием. *** Николаус вернулся через три часа. За это время сердце Хайна дважды останавливался. Врачи вытаскивали его с того света. Николай сидел, вцепившись в подлокотники, и молился всем богам, которых знал. — Есть, — сказал Клаус, садясь рядом. — В компрессорной нашли следы крови. И отпечатки. Не Хайна. Чьи-то еще. Экспертиза покажет, но я уверен — это Степан. — Он арестован? — Тихо спросил тот. — Пока нет. Демьян хочет дождаться анализов. Но Степана отстранили от работы до выяснения. Он сейчас дома. Под негласным надзором. — То есть он на свободе. — Да. — Клаус помолчал. — Это плохо. Потому что загнанный в угол зверь опасен вдвойне. *** Вечером Ивушкин все-таки уговорил Ягера отвезти его домой: поспать хотя бы пару часов. Вольф остался в больнице, пообещав звонить при любых изменениях. В квартире было темно. Ива прошел на кухню, налил воды. И замер. На столе лежала записка. Новая. Тем же корявым почерком, что и раньше. «ОН ЗНАЕТ, ГДЕ ТЫ ЖИВЕШЬ. НЕ СПИ СЕГОДНЯ» — Ник? Это ты? — Неуверенно выдавил русский. Тишина. Коленька скомкал бумагу и вдруг услышал звук. Тихий, едва уловимый. Шаги за дверью. Он замер, прислушиваясь. Шаги стихли, потом раздались снова. Кто-то ходил по лестничной площадке. Медленно, осторожно. Он медленно, на цыпочках припал к двери, посмотрел в глазок. На площадке никого не было. Только лифт, застывший на этаже, и тусклый свет лампы. А потом лампа мигнула, да как погасла. Николай отшатнулся от двери. Сердце колотилось где-то в горле. Телефон завибрировал. Сообщение от Николауса: «Я выезжаю. Не открывай никому». Коля хотел ответить, но в этот момент в дверь позвонили. Один раз. Коротко. Потом еще раз. Дольше. И голос из-за двери — знакомый, веселый, но с металлическими нотками: — Колян, открывай. Это я, Стёпа. Поговорить надо. Ивушкин стоял в темноте, глядя на дверь, и не знал, что делать. Открыть — значит впустить убийцу. Не открыть — значит показать, что боится. — Коль, я знаю, что ты там. — Голос Степана стал тише, доверительнее. — Я всё объясню. Это не то, что ты думаешь. Открой, пожалуйста. Ива перевел дыхание и шагнул к двери. — Стёп, уходи, — сказал тот, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поговорим завтра в участке. — Завтра может быть поздно, — ответил белорус. — Ты же знаешь, да? Про немцев. Про то, что они на самом деле тут делают. Молчание. — Они не просто полицейские, Коля. Они внедрены. Шпионы. Твой Клаус — он работает на интерпол, но не просто так. Они собирают информацию на наших. Чтобы потом отдать ее своим. А мы для них — мясо. Расходный материал. Русский молчал. — Я защищаю своих, — продолжал Васёлёнок. — Своих, славян. От тех, кто пришел на нашу землю. Да, я убивал. Но только тех, кто продался. Кто работал на них. Хайн Тилике — он знал. Он следил за мной. Я защищался. Коленька отшатнулся от двери — Ты избил его до полусмерти, — голос дрогнул. — Это не защита. Это убийство. — Он жив? — вдруг спросил Степан. — Скажи, он жив? — Жив. Тишина. Потом Васелёнок выдохнул. — Хорошо. Значит, не убийство. Значит, еще не поздно. Коль, открой. Давай всё решим. Ты мой друг. Мы с детства знакомы. Я не хочу тебя терять. Николай закрыл глаза. Перед ним стоял выбор: поверить или нет. Впустить или держать оборону. — Степа, уходи, — повторил он. — Завтра всё скажешь следователям. — Значит, выбрал немцев, — голос Васёлёнка изменился. Стал холодным, чужим. — Ну что ж. Твой выбор. Шаги. Удаляющиеся. Коля выдохнул, сполз на пол. Руки тряслись. Через пять минут приехал Клаус. Ивушкин впустил его, молча показал на дверь. — Был здесь? — спросил Ягер. — Угу. — Что говорил? Ивушкин пересказал. Тот слушал, хмурился. — Он пытался тебя перевербовать. Или проверить, на чьей ты стороне. — Я знаю. — Русский поднял на него глаза. — Я выбрал. Немец шагнул к нему, обнял. Русский уткнулся лицом ему в плечо и вдруг понял, что плачет. Беззвучно, судорожно, от усталости и страха. — Всё будет хорошо, — шептал немчик, гладя его по спине. — Мы его остановим. В это время внизу, у подъезда, Степан сидел в своей машине и смотрел на окна своего, когда-та хорошего друга. В руке у него был блокнот — тот самый, с записями. Он открыл последнюю страницу и вывел новую каракулинку. Его почерк был небрежный и неаккуратным, но даже так, угадывалось то, что он написал. «Ивушкин Николай — предатель точно.» — Скоро, — прошептал он, заведя двигатель. — Очень скоро. Он не знал, что в больнице, через три этажа реанимации, Тилике открыл глаза и еле слышно прошептал. — Сте... пан... Врачи склонились над ним, но он уже снова провалился в темноту. Слово было сказано. Свидетель был жив.