Двенадцать красных машин

Субботний вечер в комнате Бомгю пах жареным кимчи, который принесла мама, и той странной, тягучей меланхолией, которая накрывает после чересчур ярких событий. Субин пришел на ночевку с огромным пакетом чипсов и намерением докопаться до истины. Он развалился на кровати, в то время как Бомгю сидел на полу, прислонившись спиной к комоду, и невидящим взглядом сверлил стену. — Знаешь, — подал голос Субин, не отрываясь от чтения, — психологи говорят, что затяжное молчание после встречи с «объектом стресса» — это признак того, что твой внутренний мир только что переехал в другую галактику. Ты как, Гю? Всё еще в ресторанчике или до сих пор в той палатке? Бомгю медленно перевел взгляд на друга. Его глаза были какими-то непривычно мягкими, лишенными привычного дерзкого блеска. — Я постирал её, Субин. Футболку. И штаны тоже. — И? — Субин отложил комикс и сел, поджав под себя ноги. — Вернешь в понедельник в крафтовом пакете с бантиком? Бомгю закусил губу и отвел взгляд на шкаф, где на вешалке висела та самая серая футболка. — Я… я в ней спал сегодня. И вчера. В комнате повисла тишина. Субин медленно поднял брови, и в его взгляде на секунду промелькнуло искреннее сочувствие. — Ого. Гю, это уже не «план С». Это стадия «безнадежно влюбился». Ты в курсе, что ты сейчас занимаешься самовнушением через запахи? Ты буквально надеваешь на себя его проекцию, чтобы не чувствовать одиночества. Это даже для меня звучит слишком… романтично. — Да при чем тут романтика! — Бомгю вспыхнул, но как-то вяло, без прежнего огня. — В ней просто удобно. Она большая. И… и она пахнет нормально. Не так, как мои вещи. — Она пахнет им, — отрезал Субин. — И ты влюблен в этот запах так же сильно, как в него. Слушай, я видел вас вчера в ресторане. Когда он зашел, ты чуть тарелку не разбил от неожиданности. А он… он смотрел на тебя так, будто ты — единственное светлое пятно в его жизни, хотя он и пытался строить из себя мистера Ледяное Сердце. Бомгю достал из кармана фартука, который всё еще лежал рядом на стуле, тот самый черный медиатор. Он перекатывал его между пальцами, ощущая стертые края. — Он 23-летний препод, кстати, я кажется не поздравил его с днём рождения, Субин. А я… я просто Бомгю. Ему завтра снова объяснять мне закон Кулона, а мне — снова делать вид, что я его не понимаю. Но я больше не хочу с ним воевать. — А что ты хочешь? — тихо спросил Субин. — Не знаю, — Бомгю уткнулся лбом в колени. — Я просто не могу перестать думать о том, как он завязывал мне шнурки. И как он съел ту дурацкую чипсу. Я не буду больше кидать ему эти двусмысленные фразы. Это глупо. Я просто… я просто хочу на него смотреть. Бомгю сам не заметил, как это произнес. Это не было частью стратегии. Это было капитуляцией. Его мозг, который раньше изобретал планы мести, теперь просто требовал визуального контакта. Он хотел запечатлеть в памяти каждую черточку лица Ёнджуна, каждое микродвижение его рук у доски, не для того, чтобы потом высмеять, а просто потому, что не мог иначе. — Гю, ты понимаешь, что если ты будешь весь урок просто пялиться на него своими влюбленными глазами, он сломается быстрее, чем от твоих шуток? — Субин вздохнул и похлопал друга по плечу. — Это самая опасная тактика из всех возможных. Твое молчаливое обожание — это радиация. Оно прошьет его броню насквозь. Он же не железный. — Пусть прошивает, — прошептал Бомгю, сжимая медиатор так сильно, что тот впился в ладонь. — Я больше не могу играть в прятки. Субин посмотрел на друга и понял: «Объект Б» официально перестал существовать. Перед ним был парень, который впервые в жизни по-настоящему влюбился. И судя по тому, как Ёнджун вчера забирал сдачу у кассы, физик был в такой же глубокой… ловушке. Впереди было воскресенье — день тишины перед бурей, которая должна была разразиться в понедельник в кабинете физики. Бомгю снова надел ту самую серую футболку, забрался под одеяло и впервые за долгое время уснул мгновенно, баюкаемый призрачным ароматом лимонада и хвои. Воскресный полдень в Сеуле был ленивым и солнечным. Ёнджун сидел на открытой террасе небольшой кофейни, пытаясь сосредоточиться на конспектах по квантовой электродинамике. Буквы плыли перед глазами, складываясь в причудливые узоры, которые упорно напоминали растрепанную челку одного конкретного ученика. Тэхён сидел напротив, скрестив ноги и лениво потягивая ледяной американо. Он не притрагивался к своим учебникам уже полчаса, вместо этого внимательно наблюдая за тем, как Ёнджун в четвертый раз перечитывает одну и ту же страницу. — Знаешь, Ён, — подал голос Тэхён, заставив друга вздрогнуть и выпустить ручку из пальцев. — Квантовая физика — штука сложная, но не настолько, чтобы вызывать у тебя такой отсутствующий взгляд. Ты сейчас не в формулах копаешься. Ты в воспоминаниях о вчерашнем ужине застрял. — Я просто устал после похода, Тэ, — Ёнджун поспешно поднял ручку и сделал вид, что делает важную пометку на полях. — Много ответственности, свежий воздух, всё такое. — Свежий воздух, говоришь? — Тэхён ехидно прищурился. — А мне показалось, что вчера в том ресторанчике воздух был настолько наэлектризован, что у меня волосы на затылке дыбом встали. Ты видел себя со стороны? Ты на него смотрел так, будто он — редкое природное явление, которое ты боишься спугнуть. И он на тебя тоже. Это было… ну, скажем так, очень далеко от стандартных отношений «учитель-ученик». Ёнджун с шумом закрыл тетрадь. Его лицо оставалось бесстрастным, но костяшки пальцев, сжимавших обложку, побелели. — Прекрати, Тэхён. Это неуместно. Ему девятнадцать. Он мой ученик. Я несу за него ответственность перед школой и перед его родителями. То, что мы случайно столкнулись в лесу и в ресторане, не меняет того факта, что между нами — пропасть. — Пропасть в четыре года? — Тэхён хмыкнул, откидываясь на спинку стула. — В универе на такую разницу даже не посмотрят. Проблема не в возрасте, Ён. Проблема в том, что ты — трус. Ты боишься признать, что этот шумный мальчишка с гитарой пробил твою идеальную броню. Ты влюбился, и это пугает тебя сильнее, чем перспектива завалить сессию. — Я не влюбился! — голос Ёнджуна прозвучал громче, чем он планировал. Пара человек за соседними столиками обернулись, и он тут же понизил тон до яростного шепота. — Это просто… когнитивное искажение. Он необычный. Он дерзкий. Он постоянно выбивает меня из колеи своими выходками. Естественно, я о нем думаю больше, чем о других. Но это не «те самые» чувства. Это чисто научный интерес к аномальному поведению. — Научный интерес? — Тэхён расхохотался, качая головой. — Ну-ну. Тогда почему ты вчера, когда он ушел на кухню, проводил его таким взглядом, будто он уносил с собой твой последний кислородный баллон? И зачем ты сказал ему оставить твои вещи у себя? «На случай дождя»? Это был самый дешевый подкат в истории человечества, Чхве Ёнджун. Даже для физика это слишком слабо. Ёнджун почувствовал, как к щекам приливает жар. Он вспомнил ту секунду у кассы, когда их пальцы соприкоснулись. Тепло Бомгю, его смущенный взгляд, фартук, завязанный на тонкой талии… Всё это хранилось в памяти Ёнджуна с какой-то пугающей детализацией. — Я просто хотел быть вежливым, — выдавил он. — И я до конца буду это отрицать, Тэ. Потому что так правильно. Потому что я взрослый. И потому что завтра понедельник, и мне нужно будет войти в класс и смотреть ему в глаза как ни в чем не бывало. — Удачи, — Тэхён поднялся, вешая сумку на плечо. — Но помни: физика — наука честная. Если два тела притягиваются, никакие социальные законы это притяжение не остановят. Ты можешь строить из себя «правильного взрослого» сколько угодно, но твой «объект Б» завтра придет в школу. И я очень сомневаюсь, что он будет играть в твои игры в «приличия». Когда Тэхён ушел, Ёнджун еще долго сидел один, глядя на пустую чашку. Он открыл телефон и снова посмотрел на единственное фото Бомгю — Девятнадцать, — прошептал он сам себе, словно заклинание, которое должно было его защитить. — Всего девятнадцать. Нельзя. Но где-то внутри него жил тот самый Ёнджун, который вчера в ресторане хотел не пить чай, а взять Бомгю за руку и увести его отсюда подальше. И этот Ёнджун ждал понедельника с такой же гремучей смесью страха и нетерпения, как и Бомгю в своей серой, пахнущей лимонадом футболке. Понедельник в старшей школе всегдаощущался как запуск тяжелого механизма, который скрипит, сопротивляется, но неумолимо тащит всех в рабочую неделю. Бомгю зашел в класс за пять минут до звонка. Он был непривычно тихим: никакой панамки, никаких вонючих чипсов. На нем была идеально чистая школьная форма, застегнутая на все пуговицы, кроме самой верхней. Под ней, ближе к коже, всё еще теплилось воспоминание о серой футболке, в которой он спал две ночи подряд. Он сел на свою последнюю парту и просто сложил руки перед собой. Кай, который наконец-то вернулся с больничного, выглядел бледным и подозрительно косился на друга. — Гю, ты какой-то… странный. Ты точно не заразился от меня? У тебя взгляд как у человека, который познал смысл бытия и ему теперь скучно. — Я в порядке, Кай, — тихо ответил Бомгю, не отводя глаз от двери. — Просто… сосредоточен. Когда раздались знакомые шаги в коридоре, Бомгю почувствовал, как сердце сделало глухой толчок и замерло в ожидании. Дверь открылась с тем самым решительным щелчком. Ёнджун зашел в класс, и Бомгю на секунду показалось, что воздух в комнате мгновенно закончился. На учителе была темно-зеленая рубашка с туго затянутым галстуком. Он выглядел безупречно, как всегда, но под глазами залегли едва заметные тени — признаки бессонных выходных, о которых Тэхён наверняка знал бы всё. Ёнджун прошел к столу, положил сумку и, прежде чем открыть журнал, мельком мазнул взглядом по классу. И наткнулся на Бомгю. Бомгю не отвел глаза. Он не ухмыльнулся, не скорчил рожицу, не начал рыться в рюкзаке. Он просто смотрел. Прямо, открыто, с какой-то пугающей, нежной серьезностью, которая была в миллион раз громче любого выкрика с места. Ёнджун замер на долю секунды дольше, чем позволяли приличия. Его пальцы, коснувшиеся обложки журнала, на мгновение дрогнули. Он быстро отвел взгляд и открыл список класса. — Итак… начнем. Тема сегодняшнего урока: Электромагнитная индукция. Записываем. Весь урок превратился для Ёнджуна в изощренную пытку. Он привык к тому, что Бомгю — это хаос, который нужно подавлять. Но Бомгю-тишина был в сто крат опаснее. Каждый раз, когда Ёнджун поворачивался к доске, он кожей чувствовал этот взгляд. Он жег ему затылок, прошивал лопатки, заставлял путать буквы в формулах. — Магнитный поток… — Ёнджун начал писать формулу, но его рука вдруг замерла. Он допустил элементарную ошибку в индексе. — Извините. Ошибка. Он стер мел рукой, чувствуя, как по шее ползет жар. Он знал, что Бомгю видит эту заминку. Он знал, что Бомгю видит, как у него подрагивает мел. «Ему девятнадцать, а тебе уже двадцать три», — пронеслось у него в голове. Ёнджун чувствовал себя стариком, который пытается удержать равновесие на тонком льду, пока подросток с берега просто… наблюдает. Для Ёнджуна эта разница в четыре года была пропастью, которую он сам себе вырыл. В середине урока Ёнджун не выдержал. Он отложил маркер и посмотрел в конец класса. — Чхве Бомгю. У тебя есть вопросы по теме? Ты весь урок… крайне внимателен. Это похвально, но пугающе. Бомгю медленно покачал головой. — Нет, учитель Чхве. Вопросов нет. Мне просто… нравится, как вы объясняете. Класс замер. В этой фразе не было ни капли издевки, и именно это делало её такой разрушительной. Это был не «план С». Это была чистая, неприкрытая правда. Ёнджун почувствовал, как воротник рубашки стал слишком тесным. Он сглотнул, встречаясь взглядом с Бомгю. В этот момент время в кабинете физики будто свернулось в сингулярность. Не было учеников, не было парт, не было школы. Были только два человека, один из которых больше не мог скрывать своего обожания, а второй — больше не мог отрицать, что это обожание взаимно. — Понятно, — выдавил Ёнджун, отворачиваясь к доске так резко, что едва не задел плечом шкаф. — Продолжаем. Закон Фарадея… До конца урока Ёнджун ни разу не посмотрел в сторону последней парты. Но он знал, что Бомгю не отвел взгляда ни на секунду. Этот взгляд был как физическая величина — постоянная, неизменная, давящая со всей силой гравитации, которую Ёнджун так старательно изучал всю жизнь. Когда прозвенел звонок, Бомгю не побежал к выходу. Он медленно сложил тетрадь, глядя на Ёнджуна, который лихорадочно запихивал вещи в сумку. — Увидимся в четверг, учитель, — тихо произнес Бомгю, проходя мимо его стола. Ёнджун ничего не ответил, но как только дверь за Бомгю закрылась, он рухнул на стул и закрыл лицо руками. Его сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. «Двадцать три, — подумал он, чувствуя во рту привкус горечи. — Мне двадцать три, а я боюсь взгляда девятнадцатилетнего пацана».