Двенадцать красных машин

Ёнджун сидел на лекции по квантовой механике, но вместо волновых функций видел перед собой два огромных, пугающе нежных глаза, которые вчера в школьном кабинете прожгли его насквозь. Тот взгляд Бомгю не был вызовом, шуткой или «планом С». Это было чистое, дистиллированное признание, которое в один миг превратило их игру в опасное преступление. Тэхён нашел его в столовой кампуса. Ёнджун сидел над нетронутым подносом, бездумно ковыряя палочками остывший рис. — Ты выглядишь так, будто тебя только что судили и приговорили к пожизненному заключению в одиночной камере, — Тэхён бесцеремонно сел напротив, забирая у друга стакан с водой. — Что случилось? Опять «Объект Б» устроил детонацию? — Всё закончилось, Тэ, — Ёнджун поднял на друга пустой, измученный взгляд. — Точнее, должно закончиться прямо в четверг. Вчера на уроке… он просто смотрел на меня. Все эти 40 минут. Без единого слова. И я понял, что он не играет. Он влюбился. По-настоящему. Со всеми этими подростковыми искрами и верой в то, что мир вращается вокруг нас. Тэхён перестал жевать. Он внимательно изучил лицо друга — серую кожу, дрожащие пальцы и глубокие тени под глазами. — И в чем проблема? Ты же сам признал, что тебя к нему тянет так, что у тебя мел в руках ломается. — В чем проблема?! — Ёнджун едва не сорвался на крик, но вовремя прикусил язык. — Ему девятнадцать, Тэ! Он — школьник, выпускник, несовершеннолетний ребенок по всем социальным нормам, за которого я отвечаю головой. Мне двадцать три. Я один из лучших в универе, у меня на кону карьера и репутация. Если я сделаю хоть один шаг навстречу, я не просто нарушу закон. Я сломаю ему жизнь. Он еще не понимает, что такое «последствия», а я — понимаю. Я взрослый в этом уравнении, и я обязан нажать на тормоз. В пол. До упора. — И как ты собираешься это сделать? — Тэхён прищурился. — Просто скажешь ему «отвали»? — Я стану для него чужим, — Ёнджун сжал кулаки под столом. — Я выстрою стену, которую он не пробьет ни одной своей гитарой. Никаких шуток, никаких «малыш Гю», никакой помощи в палатках. Послезавтра я вернусь в школу и превращусь в самого холодного, сухого и невыносимого учителя физики в истории Сеула. Я сделаю так, чтобы он меня возненавидел. Это единственный способ спасти его. И меня тоже. Тэхён долго молчал, глядя на то, как Ёнджун лихорадочно пытается убедить себя в правильности этого «стеклянного» решения. — Ён, ты же понимаешь, что он — не просто «ученик». Он — живой человек. Если ты сейчас так резко выключишь свет, ты его просто уничтожишь. Он не поймет «почему». Он решит, что он сделал что-то не так. Что он… дефектный. Ты готов взять на себя такую вину? — Я готов взять на себя его ненависть, лишь бы он был в безопасности, — отрезал Ёнджун, вставая из-за стола. — Пусть думает, что я придурок. Пусть думает, что я им пользовался ради забавы. Главное — разорвать эту связь, пока она не превратилась в катастрофу. Среда прошла в тумане подготовки к «казни». Ёнджун пересмотрел свои планы уроков, вычеркивая всё, что могло дать повод для улыбки. Он застегнул все пуговицы на своих рубашках до самого подбородка. Он готовился к войне с собственным сердцем. Вечером он зашел в мессенджер. Там висело сообщение от Бомгю. Фотография гитары, ссылка на какую-то инди-песню и короткое: «Увидимся в четверг? Я выучил закон Фарадея. Честно. Жду урока». Ёнджун замер, глядя на экран. Палец завис над кнопкой «ответить», но он с силой заставил себя закрыть приложение и заблокировать телефон. Внутри него всё выло от боли. «Девятнадцать, — повторил он как мантру, глядя в темное окно своей квартиры. — Ему девятнадцать. Это просто биология. Через год он поступит в универ, встретит сверстника и забудет моё имя. А я… я просто выполню свою работу». Он не знал, что в это время Бомгю в своей комнате в сотый раз переслушивал ту самую песню, прижимая к груди черный медиатор, и глупо улыбался, представляя, как завтра он зайдет в класс и встретит тот самый взгляд Ёнджуна. Он не знал, что завтра его мир столкнется не с ответным теплом, а с ледяным абсолютным нулем, который не оставляет после себя ничего живого. Четверг приближался. И Ёнджун ужевыстроил эшафот для их общих надежд. Четверг для Бомгю начался с какой-то особенной, звенящей радости. Он проснулся раньше будильника, быстро привел себя в порядок. Сегодня он увидит Ёнджуна, и тот взгляд, который замер между ними в понедельник, наконец-то получит продолжение. Он зашел в класс за пять минут до звонка. Кай, листал учебник. — Гю, ты сияешь так, что от тебя можно подзаряжать аккумуляторы, — пробурчал Кай. — Что случилось? Нашел клад или физик обещал не вызывать тебя к доске до конца года? — Лучше, Кай. Намного лучше, — Бомгю сел на свое место, выпрямив спину. Он не собирался больше прятаться. Он просто ждал. Дверь открылась ровно со звонком. Ёнджун зашел в кабинет, и Бомгю невольно подался вперед, готовый поймать его взгляд, улыбнуться, подать какой-то невидимый знак. Но Ёнджун не посмотрел в его сторону. Вообще. На учителе была темно-серая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Его лицо было бледным и неподвижным, словно высеченным из камня. Он прошел к столу, положил сумку и начал раскладывать материалы с такой пугающей методичностью, будто он был роботом, а не тем человеком, который две недели назад съел его чипсу. — Доброе утро, класс, — голос Ёнджуна был сухим, лишенным всяких интонаций. — Прошу тишины. Сегодня у нас большой объем материала. Открываем параграф тридцать два. Бомгю нахмурился. «Наверное, просто плохое настроение», — подумал он, не сводя глаз с учителя. Он ждал момента. Ждал, когда Ёнджун закончит формальности и снова станет тем самым Ёнджуном. Но урок тянулся, а стена между ними только росла. Ёнджун вел лекцию как автомат. Он не шутил, не подкалывал класс, не отходил от доски. Его объяснения были безупречными, логичными и абсолютно мертвыми. Несколько раз Бомгю намеренно громко вздыхал или ронял ручку, пытаясь привлечь внимание, но Ёнджун даже не повел бровью. Он смотрел сквозь Бомгю, поверх его головы, на стену за его спиной — куда угодно, только не в его глаза. В середине урока Бомгю поднял руку. — Учитель Чхве! — громко произнес он, и его голос дрогнул от смеси обиды и непонимания. — Вы получили моё сообщение? Про закон Фарадея? Я действительно выучил… Ёнджун замер с мелом в руках. На секунду в классе стало так тихо, что было слышно жужжание ламп. Учитель медленно обернулся, но его взгляд был пустым. В нем не было ни капли тепла, ни искры узнавания. Только холодная, профессиональная дистанция. — Чхве Бомгю, — произнес Ёнджун, и это имя в его устах прозвучало как номер в реестре. — Ваши личные успехи в изучении параграфа будут проверены на контрольной работе. Сейчас идет лекция. Пожалуйста, не прерывайте меня личными вопросами, не относящимися к общей теме. Это нарушение дисциплины. Бомгю почувствовал, как к горлу подкатил липкий ком. Это было не унижение — это было изгнание. Ёнджун говорил с ним так, будто они никогда не сидели в одной палатке, будто Бомгю никогда не спал в его вещах и никогда не ел его витаминки. Это был совершенно чужой человек, который только что стер всё, что между ними было, одним движением воображаемой губки. — Понял, — тихо ответил Бомгю, опуская руку. До конца урока он не поднял головы от тетради. Он рисовал бессмысленные круги на полях, чувствуя, как внутри всё вымерзает. Весь мир, который он так старательно строил в своей голове — мир, где учитель физики мог быть его другом или кем-то большим — рассыпался в прах. Кай осторожно коснулся его плеча. — Гю… он что, с цепи сорвался? Что это было? — Ничего, Кай, — Бомгю захлопнул тетрадь. — Просто физика. Тела остывают, когда источник тепла удаляется. Всё по учебнику. Когда прозвенел звонок, Ёнджун даже не посмотрел на Бомгю. Он просто собрал вещи и вышел из класса первым, не дожидаясь, пока ученики разойдутся. Он не оставил его «протереть доску», не вернул тетрадь, не сказал ни слова. Бомгю стоял у своей парты, глядя на пустую доску. На ней всё еще красовались формулы электромагнитной индукции — сухие, безжизненные знаки, которые теперь казались ему надгробием над их коротким летом в лесу. Он не знал, что Ёнджун, выйдя в пустой коридор, с такой силой сжал лямку сумки, что костяшки пальцев побелели. Он не знал, чтоЁнджуну стоило невероятных усилий не обернуться на него, не подойти и не извиниться за этот холод. Ёнджун чувствовал себя убийцей, но он твердил себе одно и то же: «Ему девятнадцать. Так будет лучше. Он переболеет и забудет». Но Бомгю не собирался забывать. Он чувствовал только одну вещь: его только что предали самым жестоким образом. Звонок прозвенел как погребальный набат. Бомгю не стал собирать вещи — он просто смахнул тетрадь в рюкзак и рванул к выходу, едва не сбив Кая, который пытался что-то спросить. Ему нужно было увидеть его лицо. Не то каменное изваяние у доски, а живого Ёнджуна. Того, кто умел смеяться. Он настиг его у поворота к учительской. Ёнджун шел быстро, глядя строго перед собой, и его спина в идеально отглаженной рубашке казалась Бомгю неприступной крепостью. — Учитель Чхве! — Бомгю выкрикнул это громче, чем следовало. Пару учеников обернулись, но ему было плевать. — Подождите! Ёнджун нехотя замедлил шаг. Он не обернулся сразу, замер на секунду, словно собираясь с духом, и только потом медленно повернулся. Его лицо было абсолютно непроницаемым. Ни одна мышца не дрогнула, когда Бомгю, запыхавшись, остановился в паре шагов от него. — Бомгю, — голос Ёнджуна был сухим, как осенний лист. — У тебя ко мне какой-то вопрос по домашнему заданию? Если нет, то мне пора. — По какому заданию?! — Бомгю сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство, но Ёнджун тут же, почти рефлекторно, отступил назад, сохраняя дистанцию. — Что произошло? Почему вы ведете себя так, будто мы… будто ничего не было? Из-за того, что я смотрел на вас в понедельник? Я… я просто… — Бомгю, прекрати, — перебил его Ёнджун. Его голос не повысился, но в нем появилось что-то такое холодное и окончательное, что Бомгю физически почувствовал, как между ними вырастает стена льда. — Я учитель. Ты — ученик. Это иерархия, которую я нарушил по своей неосторожности в том походе. Это была моя ошибка как педагога — допустить такую фамильярность. — Фамильярность? — Бомгю задохнулся от этого слова. — Вы называете то, что было… «ошибкой»? Когда вы завязывали мне шнурки, когда дали свою одежду, когда… — Довольно, — Ёнджун посмотрел ему прямо в глаза, и Бомгю впервые увидел в его взгляде не иронию, а пугающую пустоту. — Это не норма, когда мы так близко общаемся. Это мешает учебному процессу и подрывает мой авторитет. Я ценю твое рвение в физике, но давай оставим наше общение в рамках кабинета и учебных часов. Мне нужно идти, у меня следующий урок в другом корпусе. Не опаздывай на свои занятия. Ёнджун развернулся и ушел. Просто ушел. Не оборачиваясь, не колеблясь, не давая ни единого шанса на продолжение. Его шаги по линолеуму звучали ритмично и уверенно — шаги человека, который только что хладнокровно пристрелил чувства и убил всё живое, что было в Гю. Бомгю остался стоять посреди оживленного коридора. Вокруг него текла школьная жизнь: кто-то смеялся, кто-то спорил о видеоиграх, кто-то бежал в столовую. Но для Бомгю мир стал черно-белым. Он чувствовал себя так, будто его только что выставили из теплого дома на мороз, даже не предложив одеяла. «Я учитель. Ты — ученик». Эти слова крутились в голове, выжигая всё остальное. Бомгю медленно опустил голову, глядя на свои кеды. Бантики на шнурках, которые Ёнджун завязал так аккуратно, давно развязались и были перевязаны самим Бомгю — криво и небрежно. Он понял. Ёнджун не просто «включил режим учителя». Он испугался. Испугался того, что Бомгю увидел его настоящим. И теперь он прятался за параграфами и правилами, как за броней.