Двенадцать красных машин

Всю неделю после того ледяного четверга Бомгю жил в режиме затянувшегося анабиоза. Если раньше его присутствие в классе было подобно взрыву сверхновой — шумному, яркому и порой раздражающему, то теперь на его месте образовалась черная дыра. Она не поглощала свет, она просто его не отражала. В пятницу утром Бомгю зашел в кабинет физики за минуту до звонка. Он больше не сиял. Цвет его лица из здорового персикового превратился в алебастрово-серый, а под глазами залегли такие тяжелые тени, что Кай, едва увидев друга, непроизвольно вздрогнул. — Гю… — Кай осторожно коснулся его плеча, когда Бомгю молча опустился на стул. — Ты вообще спал? Ты выглядишь так, будто тебя неделю держали в подвале и кормили только интегралами. Бомгю не ответил. Он медленно достал тетрадь, открыл её на чистой странице и замер. Весь урок он не поднял головы. Пока Ёнджун у доски чеканил слова о законах сохранения энергии, Бомгю занимался собственным «сохранением» — он просто пытался не рассыпаться на части. Его рука механически выводила на полях тетради рваные, острые каракули. Сначала это были просто линии, потом они начали перекрывать друг друга, превращаясь в густое, черное месиво, которое почти прорывало бумагу. Никаких гитар. Никаких строчек песен. Только хаос из графита и бессилия. — Гю-я, пойдем в столовую? Сегодня дают твой любимый пудинг, — Кай предпринял еще одну попытку после звонка. — Не выспался, Кай. Просто… оставь меня, — голос Бомгю был тихим и плоским, как лист бумаги. В нем не было привычной дерзости или злости. Только бесконечная, выматывающая усталость. В столовой Ёнджун, стоя в очереди за кофе, непроизвольно искал взглядом знакомую панамку или хотя бы взлохмаченный затылок. Он нашел его в самом дальнем углу. Бомгю сидел над подносом, опустив плечи. Он медленно, почти брезгливо ковырял палочками белый рис, словно это были камни, а не еда. Спустя три минуты он просто встал, подхватил практически полную тарелку и отнес её в приемник отходов. Ёнджун проводил его взглядом, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного, липкого страха. Его план сработал. Он выстроил стену. Он вернул «дистанцию». Но глядя на то, как Бомгю, пошатываясь, выходит из столовой, Ёнджун понимал: он не просто установил границы. Он выключил в этом парне жизнь. И цена этой «безопасности» оказалась непомерно высокой. Дома ситуация была еще хуже. Всю неделю Бомгю возвращался из школы и сразу запирался в комнате. Его гитара, которая раньше была продолжением его рук, теперь сиротливо стояла в углу в закрытом чехле. За пять дней он не извлек из неё ни единого звука. Тишина в его комнате стала почти осязаемой, давящей на стены. — Бомгю-я, выходи ужинать, я приготовила твое любимое мясо, — мама в пятый раз постучала в дверь в пятницу вечером. — Я не голоден, мам. Правда. Я просто посплю, — донеслось из-за двери. Но он не спал. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел на свои руки. Он смотрел тыльную сторону ладони — туда, где когда-то была наклейка с котиком. Бомгю тер это место до красноты, пытаясь стереть клей, хотя его там уже давно не было, он пытался стереть само воспоминание о том, как Ёнджун улыбался ему в радиоузле. «Я учитель. Ты — ученик». Эта фраза стала его личным проклятием. Бомгю больше не хотел планов «С», не хотел мести. Он просто хотел, чтобы эта неделя закончилась. Чтобы замолчал этот гул в голове. Чтобы мир снова стал цветным, а не серым, как рубашка учителя Чхве в тот проклятый понедельник. Скоро ему пришлось выйти из комнаты, чтобы продолжать работать в ресторанчике, в надежде на то, что он хотя бы немного отвлечётся. Вечер пятницы в ресторанчике семьи Чхве напоминал заведенный часовой механизм, у которого внутри лопнула пружина. Бомгю двигался между столами с пугающей, механической точностью. Он больше не напевал под нос, разливая чай, не подмигивал постоянным клиентам и не спорил с отцом из-за лишней порции риса. Он превратился в идеального официанта — невидимого, бесшумного и абсолютно пустого. — Бомгю-я, четвертый столик просит счет, — тихо сказала мама, обеспокоенно заглядывая сыну в глаза. — Ты уверен, что не хочешь присестьна минуту? Ты бледнее, чем этот фарфор. — Я в порядке, мам. Просто много заказов, — отозвался он, даже не меняя выражения лица. Его руки двигались сами собой: собрать посуду, выдать сдачу. Каждый раз, когда колокольчик над дверью звякал, Бомгю на долю секунды замирал, но тут же гасил в себе этот импульс. Ёнджун не пришел бы. После того, что случилось он стал призраком. Когда смена наконец закончилась, Бомгю отказался от еды. Запах имбиря и чеснока, который он обычно обожал, теперь вызывал лишь глухую тошноту. — Я пойду подышу, — бросил он, натягивая капюшон олимпийки. — Не ждите меня, лягу поздно. Он вышел через заднюю дверь в сырую темноту переулка. Дождь мелко сеял, превращая неоновые вывески в размытые пятна. Бомгю вышел на улицу. Его ноги сами привели его к ржавой пожарной лестнице соседнего здания. Ему нужно было выше. Туда, где воздух не пропитан виной и ожиданием. На крыше было ветрено. Бомгю вытащил наушники, включая плейлист, который собрал за последние бессонные ночи. Меланхоличный перебор гитары и низкий, шепчущий вокал мгновенно отрезали его от реальности. Он долго просто стоял у парапета и смотрел вдаль. Мысли роились, как мошкара у лампы. «Я учитель. Ты — ученик». «Это была ошибка». «Ненормально». Бомгю казалось, что эти слова Ёнджуна теперь вытатуированы у него на внутренней стороне век. Каждое воспоминание о походе, о тепле чужого спальника и запахе лимонада теперь ощущалось как предательство. Его обманули. Ему дали коснуться солнца, а потом просто столкнули в ледяную воду, сказав, что так — «правильно». — Правильно… — прошептал он, и звук собственного голоса показался ему чужим. Ему хотелось кричать, но сил не было даже на глубокий вдох. Музыка в ушах становилась всё громче, вытесняя шум города. Бомгю медленно сел на самый край, свесив ноги над бездной проспекта. Страха не было. Было только странное, отстраненное любопытство. Внизу, далеко под его подошвами, текла река из автомобильных фар. Чтобы хоть как-то занять мозг и не дать себе окончательно провалиться в эту серую дыру внутри груди, Бомгю начал считать. — Раз… — прошептал он, провожая взглядом красное пятно габаритных огней. Это помогало. Цифры были устойчивыми. В физике всё подчиняется законам, и если ты считаешь машины, ты возвращаешь себе контроль. — Два… три… — Бомгю наклонился чуть вперед, всматриваясь в поток. — Четыре… пять… Он искал только красные. Яркие, как кровь, как те самые мармеладные мишки, которыми его «лечил» Ёнджун. Шесть… семь… Он полностью погрузился в эту нелепую арифметику, не замечая ни усиливающегося дождя, ни того, что его тело опасно качнулось от порыва ветра. В этот момент для него существовали только цифры и музыка, которая тянула его куда-то вглубь собственного одиночества. Вечер задыхался в неоновом мареве Сеула, но внутри маленькой кофейни время словно застыло в густом, горьком осадке на дне чашки. Ёнджун сидел у самого окна, бездумно помешивая остывший американо. Его взгляд был прикован к отражению собственного лица в темном стекле. — Я его сломал, Тэ, — негромко произнес Ёнджун, наконец нарушив тишину. Голос звучал сухо, надтреснуто. — Я своими руками выключил в нем свет. Тэхён сидел напротив. Он не стал спорить или утешать. Он просто кивнул, глядя на то, как дрожат пальцы друга. — Да. Ты это сделал. — Он выглядит как труп, — Ёнджун зажмурился, и перед глазами всплыла вся эта неделя. — Весь урок он просто лежит лицом на парте. Даже не притворяется, что слушает. Кай пытается его растормошить, а он… он как пустая оболочка. В столовой сидит над полной тарелкой и просто смотрит в одну точку. Не ест ничего. Вообще Тэхён долго ждал продолжения, но Ёнджун превратился в каменное изваяние. — Вам нужно встретиться, — Тэхён подался вперед, заглядывая в пустые глаза друга. — Тебе нужно написать ему прямо сейчас и предложить встретиться. Поговори с ним. Потому что если ты оставишь всё так, ты его просто уничтожишь. Ёнджун вздрогнул, но так и не произнес ни звука. Его парализовало осознание того, что дистанция, которую он так жаждал, стала для Бомгю смертным приговором. Тэхён тяжело вздохнул, понимая, что сегодня он больше ничего не добьется. Он накинул куртку на плечи и встал. — Решай сам, Ён. Но помни: время не ждет. Тэхён развернулся и ушел из кофейни. Колокольчик над дверью издевательски звякнул, оставляя Ёнджуна в абсолютной, звенящей тишине. Ёнджун остался сидеть неподвижно. Стакан с кофе казался ледяным, а воздух в легких — слишком тяжелым. После ухода Тэхёна Ёнджун еще долго сидел неподвижно. Стакан с остывшим кофе казался ледяным, а воздух в кофейне — слишком сухим. Его движения были медленными, почти заторможенными. Он расплатился, вышел на улицу и побрел по тротуару, не замечая, как мелкая изморось превращается в полноценный холодный дождь. Тонкая рубашка быстро намокла, неприятно липнув к лопаткам, но Ёнджун этого не чувствовал. В его голове шел изнурительный процесс вычислений. «Стоит ли мне написать? Просто спросить, как он? Нет, это даст ложную надежду. Но он же бледный как мел… Может, просто отправить ссылку на конспект? Глупо». Он шел в сторону района, где жил Бомгю, сам того не осознавая. Он убеждал себя, что просто гуляет, что ему нужно проветриться. Может Ёнджун просто хотел убедиться, что свет в окне над ресторанчиком горит. Что «объект Б» дома, в безопасности, под присмотром ворчливой, но любящей матери. Когда он наконец дошел до знакомого переулка, ресторанчик встретил его темнотой. Вывеска не светилась, окна первого этажа были черными провалами. Ёнджун остановился, спрятав руки в карманы брюк. Дождь усиливался. «Напишу ему завтра», — решил он, уже собираясь развернуться и уйти. Но какая-то странная, давящая тишина заставила его поднять голову. Мир вокруг Ёнджуна рухнул в ту же секунду. На крыше соседнего пятиэтажного здания, прямо на бетонном парапете, сидел Бомгю. В сумерках и пелене дождя его фигура казалась почти призрачной. Он свесил ноги вниз и опасно наклонялся вперед, вглядываясь в поток машин на проспекте. В этот момент весь рационализм Ёнджуна, все его 23 года жизненного опыта и знание законов физики превратились в один сплошной, пульсирующий ужас. Вот теперь он сорвался. Он рванул к ржавой пожарной лестнице, не чувствуя, как скользят подошвы по мокрому металлу. Он лез вверх, сдирая ладони в кровь, и в его ушах набатом била только одна мысль: «Только бы успеть. Только бы он не соскользнул». Траектория падения, которую он мгновенно выстроил в голове, была фатальной. Он вылетел на крышу, задыхаясь от ледяного воздуха и собственного страха. — БОМГЮ! НЕТ! ОТОЙДИ ОТ КРАЯ! — Ёнджун почти вслепую бросился вперед, хватая парня за плечи и с силой, граничащей с грубостью, дергая его на себя, на твердый бетон. От резкого рывка Бомгю потерял равновесие, его наушники слетели. Он повалился прямо на Ёнджуна, и тот прижал его к себе так крепко, что Бомгю почувствовал, как бешено и неритмично колотится сердце учителя. Руки Ёнджуна мелко дрожали, а дыхание было хриплым, со свистом. — Ты что… ты что творишь?! — Ёнджун почти кричал, зарываясь лицом в мокрое плечо Бомгю. — Прости меня, я придурок, я всё исправлю, только не делай этого! Пожалуйста, не смей так уходить! Бомгю замер, прижатый к мокрой, горячей груди Ёнджуна. Он чувствовал запах лимонада, который теперь смешался с запахом дождя и чистого, концентрированного отчаяния. — Учитель?.. — Бомгю медленно повернул голову, глядя на перепуганного Ёнджуна. — Вы чего так орете? У вас… у вас ладони в крови. Ёнджун не слушал. Он ощупывал его плечи и лицо, словно проверяя, не рассыпается ли Бомгю в его руках. Его глаза, всегда такие расчетливые, сейчас были полны первобытного ужаса. — Зачем ты там сидел? Зачем ты наклонялся вперед, черт тебя дери?! Бомгю посмотрел на него, и в его глазах впервые за неделю проступила слабая, почти незаметная искра жизни. — Я… я просто машины считал, — тихо сказал он. — Пытался отвлечься от... Мне нужно было занять мозг чем-то простым. Я считал красные машины. Насчитал двенадцать. Двенадцатая была такая яркая, спортивная… я наклонился, чтобы рассмотреть номера. Думал, какова вероятность увидеть тринадцать штук подряд. Ёнджун застыл. Он медленно отстранился, заглядывая в бледное, мокрое лицо Бомгю. Весь его пафос взрослого мужчины, вся его «этическаястена» рухнули, разбившись о простую фразу про двенадцать машин. Он почувствовал себя самым большим глупцом во Вселенной. — Машины? — переспросил он, и его голос сорвался на хриплый смех облегчения. — Ты просто считал чертовы машины на краю крыши под ливнем? Бомгю посмотрел на него, и уголок его губ едва заметно дернулся. — А вы что подумали, учитель Чхве? Что я решил проверить ускорение свободного падения? Я плохо знаю физику, но я не самоубийца. Я просто… я просто не знал, куда деться от этой тишины дома. Ёнджун не ответил. Он просто снова притянул Бомгю к себе, утыкаясь лбом в его лоб. Дождь заливал им глаза, одежда была насквозь мокрой, но холод больше не ощущался. — Больше никогда, — прошептал Ёнджун, закрывая глаза. — Больше никогда не считай их на краю. Плевать на то, что мне двадцать три. Я чуть не умер там, внизу, когда увидел тебя на парапете. Бомгю осторожно поднял руку и коснулся пальцами мокрой щеки Ёнджуна. — Двенадцать, — прошептал он. — Но тринадцатую я так и не дождался. Наверное, потому что вы прибежали быстрее, чем она доехала до перекрестка. На крыше под проливным дождем время окончательно остановилось. И Ёнджун впервые в жизни понял, что никакие формулы не могут описать силу, с которой он сейчас боялся выпустить этого «объекта Б» из своих рук. Дождь на крыше больше не казался Бомгю «освежающим душем». Теперь это была стена из ледяных игл, которая безжалостно пришивала их друг к другу. Ёнджун сжимал его плечи так сильно, что пальцы впивались в кости сквозь промокшую ткань куртки, но Бомгю не чувствовал боли. Он чувствовал только то, что ему сейчас хорошо. — Учитель… — Бомгю попытался отстраниться, чтобы заглянуть ему в лицо, но Ёнджун лишь сильнее прижал его к себе, утыкаясь носом в мокрый капюшон олимпийки парня. — Помолчи, Бомгю. Просто… помолчи пять секунд, — голос Ёнджуна сорвался на хриплый шепот. Он всё ещё не мог выкинуть из головы ту секунду, когда увидел силуэт на краю парапета. Физика — точная наука, и она только что едва не лишила его всего, нарисовав в мозгу траекторию свободного падения самого дорогого «объекта» в его жизни. Ёнджуна била крупная дрожь — не от холода, а от запредельного выброса адреналина, который теперь медленно и мучительно выходил из организма, оставляя после себя ватную слабость. Бомгю, почувствовав эту дрожь, внезапно осознал: сейчас он сильнее. В этот вечер на крыше ночного Сеула он стал якорем для того, кто всегда изображал из себя несокрушимый маяк. Он осторожно поднял руки и обхватил Ёнджуна за талию, чувствуя, как рубашка учителя прилипла к его горячей коже. Запах лимонада, обычно такой свежий и колючий, сейчас казался теплым и каким-то… отчаянным. Они пролежали так целую вечность, пока шум проспекта внизу не начал казаться белым шумом, а дождь не превратился в привычный фон. Наконец Ёнджун медленно, словно нехотя, ослабил хватку и дал Бомгю всё-таки встать. Он отстранился на пару сантиметров, и увидел его лицо: мокрые пряди волос прилипли ко лбу, глаза лихорадочно блестели в свете далеких рекламных щитов, а по щекам бежали струи воды — или это были слезы, которые он так старательно маскировал под ливень? Они всё-таки встали с холодного бетона. — Спускаемся, — коротко бросил Ёнджун, перехватывая Бомгю за локоть. — Ты весь ледяной. Ты соображаешь вообще, что ты делаешь? Спуск по пожарной лестнице был испытанием для обоих. Ржавое железо скользило, ветер так и норовил толкнуть в спину. Ёнджун шел сбоку, буквально закрывая Бомгю своим телом от бездны пролета. Он держал его за талию, почти прижимая к лестнице при каждом порыве ветра, и Бомгю чувствовал каждое движение его напряженных мышц. Когда они спрыгнули на мокрый асфальт переулка у черного входа в ресторанчик, Бомгю едва держался на ногах. Пальцы не слушались, когда он пытался выудить ключ из кармана джинсов. — Дай я, — Ёнджун мягко, но настойчиво забрал ключ. Его собственные ладони были в ужасном состоянии: содранная кожа, темные потеки крови, смешанные с ржавчиной. Замок щелкнул, и они почти ввалились в темное помещение кухни. Запах имбиря, соевого соуса и старого дерева мгновенно окутал их, отсекая холод улицы. Бомгю нащупал выключатель, и мягкий, желтоватый свет залил кухню, делая их вид еще более плачевным. Два мокрых, измученных человека посреди стерильной чистоты ресторанных плит. Бомгю посмотрел на Ёнджуна — тот стоял у двери, тяжело дыша, и в этом свете он больше не выглядел как «идеальный Чхве». Он выглядел как человек, который только что прошел через персональный ад. — Сядьте, — Бомгю указал на стул у разделочного стола. — Я сейчас принесу аптечку и включу чайник. — Бомгю, всё нормально… — начал Ёнджун, пытаясь спрятать руки за спину. — Сядьте и молчите, — Бомгю впервые в жизни позволил себе такой тон с учителем. — Вы за меня испугались? Теперь моя очередь. Посмотрите на свои руки. Вы же могли сорваться. Ёнджун посмотрел на свои ладони, словно только что их заметил. Глубокие ссадины пульсировали болью, но он лишь криво усмехнулся. Он сел на стул, чувствуя, как тепло кухни начинает медленно размораживать его скованные льдом чувства. Бомгю суетился у шкафчиков, гремя коробками. В его движениях больше не было той механической апатии, которая пугала Ёнджуна всю неделю. В нем снова был огонь, пусть сейчас он и был направлен на поиск перекиси водорода. — Сейчас… сейчас всё исправим, — бормотал Бомгю, подходя к нему с пластиковым боксом первой помощи. Он присел перед Ёнджуном на корточки и бережно взял его израненную ладонь в свои. В этот момент тишина кухни стала звенящей, заполненной только шумом закипающего чайника и их прерывистым, всё еще не восстановившимся дыханием. Это был штиль. Настоящий штиль в самом центре шторма, который они сами же и создали. И Бомгю знал, что из этой кухни они выйдут уже совсем другими людьми. Шипение перекиси на сбитых ладонях Ёнджуна было единственным звуком, нарушающим тишину кухни, если не считать мерного гудения холодильника. Бомгю сидел перед ним на низком табурете, сосредоточенно склонив голову. Он обрабатывал каждую ссадину с такой тщательностью, будто от этого зависела целостность всей Вселенной. Ватный диск в его пальцах двигался осторожно, почти невесомо. Ёнджун смотрел сверху вниз на макушку Бомгю, на его промокшие плечи и на то, как подрагивают его ресницы. Весь гнев, весь ледяной пафос «взрослого наставника» испарился, оставив после себя только горькое осознание собственной глупости. — Шипит? — тихо спросил Бомгю, не поднимая глаз. — Жжет, — честно признался Ёнджун. — Но это полезно. Физика боли отрезвляет лучше любого холодного душа. Бомгю на мгновение замер, прижимая чистый бинт к глубокому порезу на основании ладони Ёнджуна. — Зачем вы это сделали? Зачем лезли по этой ржавой лестнице? Вы же могли сорваться. Один неверный шаг — и... — И я бы упал, — перебил его Ёнджун, перехватывая его руку своей, еще не перевязанной. — Но это было бы честнее, чем стоять внизу и смотреть, как ты сидишь на краю из-за того, что я — трус. Бомгю наконец поднял взгляд. В его глазах, всё еще красных от ветра и слёз, плескалось такое количество невысказанного, что Ёнджуну захотелось снова закрыть лицо руками. — Я не трус, Бомгю, — Ёнджун вздохнул, чувствуя, как тепло кухни окончательно размораживает его скованные льдом чувства. — Я просто… я очень боюсь за тебя. И за то, что я могу с тобой сделать. Ты думаешь, мне было легко игнорировать тебя всю неделю? Видеть, как ты гаснешь на последней парте? Я чувствовал себя палачом. — Тогда почему? — голос Бомгю сорвался. — Почему вы просто не сказали это? Зачем было это «я учитель, ты ученик»? Ёнджун осторожно высвободил руку и взял Бомгю за подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — Потому что это правда, Гю. И от этой правды никуда не деться. Мне двадцать три. Я заканчиваю университет, у меня впереди карьера, которую я могу потерять в один миг. А тебе девятнадцать. Ты только начинаешь жить. Если я сейчас поддамся этому… притяжению, я сломаю твое будущее раньше, чем ты успеешь его построить. В Корее закон и общество не прощают таких ошибок. Бомгю хотел что-то возразить, но Ёнджун мягко прижал забинтованный палец к его губам. — Слушай меня. Мы заключим договор. Прямо сейчас, на этой кухне. До твоего совершеннолетия, до тринадцатого марта, между нами не будет ничего. Никаких «нас». В школе я — твой учитель физики. Сухой, требовательный, скучный. Никаких прогулок, никаких сообщений по ночам, никакого флирта в коридорах. Мы будем существовать в разных плоскостях. Бомгю почувствовал, как внутри всё сжимается от новой вспышки боли. — И что, это всё? — прошептал он. — Просто ждать марта? — Да. Ждать, — Ёнджун смотрел на него с такой пронзительной нежностью, что у Бомгю перехватило дыхание. — Это испытание, Бомгю-я. Для нас обоих. Если тринадцатого марта, когда ты станешь официально взрослым и свободным в своем выборе, ты всё еще захочешь видеть меня рядом — я приду. Я буду ждать этого дня. Но до тех пор — учи физику. Будь лучшим в классе. Живи своей жизнью девятнадцатилетнего парня. Обещай мне. Бомгю долго молчал, глядя на бинты на руках Ёнджуна. Он понимал, что это — самая большая жертва, на которую мог пойти этот человек. Он не бросал его. Он предлагал ему время. — Тринадцатое марта, — повторил Бомгю, накрывая ладонь Ёнджуна своей. — Я обещаю. Я буду ждать. И я буду… лучшим. Чтобы вы не могли ко мне придраться даже как учитель. — Идет, — Ёнджун слабо улыбнулся. — А теперь завяжи этот бинт до конца. А то твой «пациент» рискует истечь кровью от избытка драматизма. Бомгю неловко хмыкнул, затягивая узел. Напряжение, копившееся всю неделю, наконец начало спадать, оставляя после себя тихую, прозрачную грусть. Они сидели в пустом ресторанчике, связанные этим нелепым «договором», и впереди у них была долгая, холодная зима. Но теперь у этой зимы была дата окончания. Бомгю медленно поднялся с корточек, не выпуская забинтованную руку Ёнджуна из своей. В голове, еще недавно пустой и холодной, как арктическая пустыня, начали роиться мысли — дерзкие, отчаянные, пропитанные тем самым «планом С», который он так долго вынашивал. — Тринадцатое марта… — Бомгю задумчиво повторил дату, и в его глазах блеснул знакомый огонек. — Допустим. Но давайте уточним условия, учитель Чхве. Что насчет переписок? Вы ведь не заблокируете мой номер? А прогулки вне школы? Если я «случайно» встречу вас в парке, вы снова превратитесь в ледяную статую? Ёнджун вздохнул, потирая переносицу здоровой рукой. — Бомгю, «случайно» в твоем исполнении — это обычно спланированная операция. Переписки — только по делу. Прогулки — исключено. — А если я вдруг — совершенно внезапно! — вообще перестану понимать физику? — Бомгю сделал шаг ближе, так что воротник его мокрой куртки коснулся рубашки Ёнджуна. — Если мне позарез нужно будет, чтобы вы пришли ко мне домой и «объяснили» тему лично? В частном порядке? Ёнджун предостерегающе поднял бровь. — Для этого есть дополнительные часы в школе, «Объект Б». Не наглей. Бомгю закусил губу, глядя на Ёнджуна снизу вверх. Дождь за окном ресторана всё еще шумел, напоминая о той сырости, от которой они только что сбежали. — Знаете… мне сейчас так же холодно, как в тот день в лесу. Мокрая одежда, озноб… — Бомгю понизил голос до вкрадчивого шепота. — У меня наверху двуспальная кровать. Мама не зайдет, она знает, что я люблю спать до полудня. Вы могли бы остаться. Утром уйдете пораньше, через черный ход, никто и не заметит. Ёнджун замер, глядя на него с нескрываемым изумлением. — Ты сейчас серьезно? — выдавил он. — Вполне, — Бомгю не отвел взгляда. — И если вы снова попросите меня раздеться… я даже спрашивать ничего не буду. Понятно же, что это исключительно ради того, чтобы надеть сухую одежду и согреться. Чистая физика теплообмена, помните? В кухне повисла звенящая тишина. Ёнджун несколько секунд просто смотрел на Бомгю, а затем на его губах появилась кривая, горькая усмешка. Он легонько щелкнул Бомгю по носу забинтованным пальцем. — Ага, шикарный план, — иронично отозвался Ёнджун. — А если нас вдруг спалят, ты что скажешь? Что я тут вообще случайно мимо проходил, замерз и решил вздремнуть в твоей кровати? И спал я, конечно, не с тобой, а просто рядом, изучая фазы твоего сна в научных целях? Он встал, возвышаясь над Бомгю и возвращая себе образ строгого (почти) наставника. — Я же сказал: жди тринадцатого марта. А то ты что-то совсем размечтался, парень. Я не собираюсь садиться в тюрьмуили лишаться лицензии из-за того, что ты решил поиграть в «гостеприимного хозяина». Бомгю обиженно надул губы, но в глубине души он ликовал — Ёнджун не разозлился. Он просто… защищался. — Ну, я хотя бы попытался, — буркнул Бомгю, отходя к шкафчику, чтобы достать чистые полотенца. — Попытка засчитана, — Ёнджун подхватил свою сумку. — А теперь — иди в душ и ложись спать. И забудь про крышу. Если я увижу тебя на высоте больше полутора метров от земли, я лично заколочу все окна в и проходы к лестницам в твоем районе. Понял? — Понял, учитель Чхве, — Бомгю проводил его до двери. — Но медиатор я вам не верну. Считайте это залогом до тринадцатого марта. Ёнджун замер у самого порога, коснувшись ручки двери. Он обернулся, посмотрел на Бомгю — растрепанного, мокрого, но наконец-то живого — и коротко кивнул. — Оставь. Тебе он нужнее. Сочиняй песни, Бомгю-я. И постарайся, чтобы в них было поменьше грустных минорных аккордов. Когда дверь за Ёнджуном закрылась, Бомгю еще долго стоял в пустом ресторане, слушая, как затихают шаги на улице. Он достал из кармана черный медиатор, прижал его к губам и улыбнулся. Зима обещала быть долгой и холодной, но теперь у него было кое-что поважнее «плана С». У него была дата. И он собирался стать лучшим учеником в истории физики, просто чтобы видеть, как Ёнджун каждый четверг мучается, пытаясь не смотреть на него слишком долго. Бомгю поднялся в свою комнату, бросил мокрую одежду в стирку и достал из чехла гитару. Первый аккорд, взятый черным медиатором, прозвучал чисто, громко и абсолютно счастливо.