Клинок Бедствия, что пронзает Небо

Цзай Хуэй шёл по узкой тропе, петлявшей среди тёмных хвойных стволов. Ноги едва поднимались от усталости, но он не останавливался — страх гнал его вперёд так же упорно, как и надежда спастись. Свежий запах хвои будто обволакивал изнутри, давал призрачное ощущение умиротворения… если бы не тяжёлый звон цепей на ногах, который рвал тишину, как ржавый нож по ткани. Он боялся каждого шороха. Боялся быть замеченным. Боялся, что его вернут туда, где демоны стоят на коленях. Или, хуже, что наткнётся на заклинателя, который сочтёт его зверем, достойным немедленной казни. Лицо и руки Цзай Хуэй уже отмыл — холодная вода жгла раны, но хотя бы смыла кровь. А вот одежда… тёмные пятна впитались в ткань так глубоко, будто стали частью его кожи. Он бросил тревожный взгляд на пропитанные кровью рукава. — Нужно найти способ отстирать… — пробормотал он. — А лучше — новую одежду добыть. Он взъерошил волосы рукой. — Почему я сбежал без еды, без денег… Дурак. Они же всё равно мертвы. Золото им было уже ни к чему. Все мертвы… из-за тебя, Цзай Хуэй. Он посмотрел на ладони. Они были чистыми. Но в глазах всё ещё стояли окровавленные, дрожащие пальцы, которыми он будто хватал воздух, пытаясь удержать свою жизнь. Это не то, чего он хотел. Не то, к чему стремился. Но в этой жестокой игре под названием «жизнь» всё просто: либо ты, либо тебя. — Да чтоб вас! — выдохнул он, ударяя кулаком по дереву. Боль вспыхнула под кожей, но какая это боль для раба, привыкшего к плёткам и раскалённым клеймам? Он даже не поморщился. Лишь опустил голову и тяжело выдохнул. — Так, Цзай Хуэй… спокойно. Всё уже позади. Ничего не исправить. Они сами довели тебя до этого. Ты не хотел убивать дядю. Ты пытался помочь ему, а тебя… обвинили. Ты защищался. Ты не чудовище… Он замолчал на секунду. — А женщины?… а дети? Голос сорвался. — Что они тебе сделали? Цзай Хуэй… ты убийца. Убийца! Его плечи дрогнули. Он заставил себя поднять взгляд, но в тот же миг его глаза упали на клинок, один-единственный предмет, который он прихватил из клана Цзюнь. Клинок был величественен — иначе сказать было нельзя. Рукоять, серебристая, будто покрытая инеем, была украшена резьбой из древних символов, которые никто в клане Цзюнь так и не смог разобрать. В их узорах угадывались очертания горных вершин и струящихся облаков. Гарда была выполнена в форме распускающегося лотоса, символа чистоты и высшего мастерства. Стоило пальцам коснуться металла, как от клинка будто исходил холод. Само лезвие — гладкое, с лёгким голубоватым отливом — казалось живым. При свете луны по его поверхности пробегали тонкие линии, похожие на трещины льда. А когда на него падали лучи солнца, оно становилось будто прозрачным, отражая всё вокруг себя. Говорили, что клинок создан из небесного светила, рухнувшего на землю. И что его выковали древние мастера в ледяных пещерах. Говорили, что он никогда не ржавеет. И что его нельзя поднять человеку с нечистыми мыслями. А Цзай Хуэй… поднял. Выходит, что всё это лишь красивая легенда? Или демон, действительно, оказался достоин этого клинка? Цзай Хуэй провёл большим пальцем по лезвию, чувствуя его холод. — Может…? — пробормотал он, но тут же резко покачал головой. — Нет. Нет, Цзай Хуэй. Не смей. Если он сделает это сейчас… Если покончит с собой… Выходит, всех он убил не ради свободы. Не ради жизни, а просто так. — Надо… попробовать жить, — тихо сказал он, почти шепотом. — Хоть немного. Попробовать быть счастливым.... Он сделал глубокий вдох, беря себя в руки и прогоняя лишние эмоции прочь. — Так. Всё. Не время корить себя, Цзай Хуэй. Ты свободен. Ты…, — он практически перешел на шепот, — свободен…. Пока демон спорил с самим собой, не замечая, как ходит взад-вперёд по узкой тропинке, солнце медленно сползло за густую крону деревьев. Ещё миг — и последние золотые блики погасли, будто кто-то накрыл лес плотной чёрной тканью. В чаще резко потемнело. Воздух стал сырым, плотным, тяжелее обычного. Даже запах хвои сменился чем-то влажным, настораживающим. Цзай Хуэй резко обернулся. Он поднял голову — небо, видневшееся между ветвями, стремительно теряло краски. Синий превращался в тёмно-фиолетовый, а затем и вовсе растворялся в чёрном. — Чёрт… уже ночь? — прошептал он, зябко поёжился и огляделся. — Нужно найти место, где можно переночевать. По рассказам дяди Цзай Хуэй знал, что этот лес часто посещают заклинатели, особенно по ночам, потому что именно в это время из теней выбирается всякая нечисть и начинает терроризировать людей. И с теми, и с другими встречаться он совершенно не хотел, поэтому пришлось срочно искать, где укрыться до утра. Демон прошёл ещё несколько сотен метров, осторожно ступая между корягами и корнями, пока наконец не наткнулся на заброшенную деревню. Первое, что бросилось в глаза, — мёртвая тишина. Ни шороха, ни запаха дыма, ни признаков жизни. Дома стояли кривыми тенями в лунном свете, перекошенные, будто давно уставшие держаться на своих сгнивших балках. Крыши провалились, стены поросли мхом и тёмными пятнами сырости, окна зияли пустыми глазницами, и от этого поселение казалось скорее кладбищем забытых жилищ, чем местом, где когда-то жили люди. Цзай Хуэй прищурился, втягивая в себя прохладный ночной воздух. — Сырость, плесень, тлен и абсолютно никаких признаков того, что здесь живёт хоть кто-нибудь. Отлично! То, что мне нужно, - постановил он с улыбкой. Довольный находкой, он переступил через поросший травой порог деревни и направился дальше, внимательно оглядываясь. Ему нужен был дом, который хоть немного сохранил крышу и стены — достаточно, чтобы спрятаться от ветра и незваных гостей. Демон двигался бесшумно, заглядывая в просевшие дворы, оценивая гнилые лестницы, слушая, как над ним в темноте кряхтят старые балки. Каждый дом рассказывал свою историю запустения, и ему оставалось только выбрать тот, что ещё способен пережить одну ночь вместе с ним без того, чтобы похоронить гостя под завалами. Чем дальше демон углублялся в мёртвую деревню, тем яснее становилось: здесь произошло нечто по-настоящему ужасное. Почти каждый дом был покрыт толстой, застаревшей копотью, будто когда-то огромный пожар вырвался из сердца поселения и поглотил всё вокруг. Стены потемнели, крыши обрушились внутрь, а местами почва была испещрена черными прожилками, как если бы огонь оставил ожоги даже на земле. Продвигаясь ближе к центру, Цзай Хуэй заметил посреди небольшой площади проржавевший массивный казан. Его круглое брюхо было покрыто бурым налётом, а ножки заросли травой — давно, очень давно никто его не трогал. Вокруг на небольшом расстоянии угадывались обугленные остатки деревянных конструкций. Короткие, будто обгрызенные временем, они напоминали то ли лавки, то ли подставки, где когда-то могли сидеть люди… или что-то другое. Словно место массовых собраний, превратившееся в пепелище. Подойдя ближе, демон заметил что-то странное. Под толстым слоем серой, слежавшейся золы едва уловимо блеснул металлический отблеск. Цзай Хуэй нахмурился, опустился на одно колено и кончиком ногтя осторожно сдвинул пепел в сторону… В следующую секунду его словно окатило ледяной водой. Он резко втянул воздух, судорожно выпрямился — и, отпрыгнув назад, упал на спину. Сердце забилось в горле, а холодный озноб пробежал по коже. Перед ним, из-под обугленных досок и земли, торчала маленькая детская ручка. Тонкое запястье было сжато ржавыми кандалами, точно такими же по виду, как и проржавевший казан. — К-кошмар… — выдохнул Цзай Хуэй, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Что бы здесь ни случилось… эти люди пережили невыносимое…. Он осел на землю, тяжело выдохнул и, запрокинув голову, уставился в тёмное ночное небо. — Цзай Хуэй, ты остановился прямо на могиле. Правильно. Тут тебе и место… — голос внутри звучал горько и насмешливо. — Чему ты удивляешься? Ведь точно такую же могилу ты устроил у себя в родном клане. Теперь ты проклят. Куда бы ты ни пошёл — смерть будет идти рядом, держать тебя за руку. Как сейчас…. Он зажмурился, пытаясь привести дыхание в порядок. Несколько минут сидел неподвижно, слушая собственный пульс, пытаясь вернуть себе контроль. Наконец, спокойствие стало понемногу возвращаться… …и тут на его щёку упала холодная капля. Цзай Хуэй моргнул и поднял лицо к небу. — Дождь? — простонал он. — Только этого не хватало. Демон поднялся на ноги, стряхивая с одежды золу, и пошёл искать хоть какое-то укрытие. — Пережду только одну ночь, — пробормотал он себе под нос. — А с рассветом сразу уйду отсюда. Чем дальше — тем лучше. Он сделал всего несколько шагов, когда позади раздался едва уловимый шорох. Цзай Хуэй мгновенно развернулся, вскинув меч и напрягшись до хруста в плечах. Несколько долгих мгновение он всматривался в тень, пытаясь разглядеть источник звука, но там не было ничего. Только чернеющие от дождя стены и пустые окна. — Показалось…? — выдохнул он, опуская меч. — Дождь, наверное. Совсем скоро первая робкая капля превратилась в яростный, тяжелый ливень. Небо раскололось громом, вспышки молний на мгновения освещали мёртвую деревню, будто вырывая её из темноты только затем, чтобы вновь утопить в ней. Цзай Хуэй укрылся в одном из относительно уцелевших домов — без двери, с наполовину обвалившейся крышей, но хотя бы защищённым от косых струй дождя. Он сидел в углу, поджав ноги и обхватив колени руками. Влага, которую он успел нахватать на себя, медленно скатывалась по его волосам, а одежда сильно промокла и неприятно липла к телу, но демон этого почти не замечал. Он чувствовал только тяжесть. С того дня, как он уничтожил клан Цнюнь, прошло слишком мало времени. Крики погибающих всё ещё звучали у него внутри — звонко, отчётливо, так, будто всё происходит снова и снова. Иногда ему даже казалось, что шум дождя под ногами — это их топот, их отчаянные попытки убежать. Что хруст ветхой балки — это чей-то последний вдох. Цзай Хуэй сжал голову руками. Он снова перебирал в уме события той ночи. Всё могло быть иначе. Он мог выбрать другой путь: сбежать раньше, скрыться, попытаться договориться… хоть что-то. Он убеждал себя, что защищал свою жизнь. Что его загнали в угол. Что он не хотел никого убивать, что его довели. И всё же — оправдания разбивались о глухую стену вины, возникая и тут же исчезая, как молнии во тьме. Дышать стало тяжело. Ливень стучал по крыше всё громче, будто повторяя: ты сделал это. И сегодняшняя находка — маленькая ручка под пеплом — лишь сделала свежую рану ещё шире. Он видел в ней тех, кто упал от его руки, помимо тех, кто заслужил мести. Маленьких. Беззащитных. Невиновных. Он зажмурился, но перед глазами вспыхнули образы, будто молния осветила их прямо в голове. — Хватит… пожалуйста… — прошептал он в пустоту, где не было никого, кто мог бы услышать. — Я тоже грозы боюсь, — тихо, почти шёпотом, ответил ему тонкий голосок. Цзай Хуэй, и без того бледный, будто лишился последних капель крови. Сердце болезненно ухнуло, он резко поднял взгляд. — Но ты такой взрослый… взрослые не должны бояться грозы, — голос теперь прозвучал с левой стороны. Демон дёрнулся, развернулся к источнику звука — и резко отпрянул. Совсем рядом, будто возникнув из темноты, сидела маленькая девочка. — Ты кто?! — выдох сорвался с хрипом. — Вообще-то, это я хочу спросить у тебя, — девочка слегка наклонила голову, внимательно изучая его. — Я раньше тебя здесь не видела. Её глаза были мутными и… пустыми, как глубокая пропасть. Кожа отливала синевой, а по открытым участкам тела тянулись бледные полосы — будто старые, выгоревшие шрамы, прорезанные до самих костей. — Ты демон? — она прищурилась, будто различала что-то только ей доступное. — У тебя такая сильная аура… даже страшновато, — девочка хихикнула и широко улыбнулась. — Моё имя Сяоюй. — Я… Цзай Хуэй, — демон заставил голос звучать ровнее, хотя тот всё равно дрожал. — Цзай… Хуэй…? — она повторила, будто пробуя имя на вкус. Нахмурила брови. — А ты не тот ли самый…? — Нет. Я не Цзай Шэньмо, — резко перебил он, почти огрызнулся. — Мне говорили, что я его сын, но сам я его никогда не видел. — Это многое объясняет… — тихо протянула она. Хуэй подался вперёд. — Ты знаешь моего отца? Ты знаешь, где его найти? — Нет, — она качнула головой. — Я мало что знаю. Я… — её взгляд скользнул в сторону, — я прикована к этому месту. Не могу уйти. Наверное, пока не отстрадаю положенное за свои проступки. — А что же ты натворила? — Хуэй осторожно придвинулся ближе. Страх уже не душил так сильно — её история звучала слишком… по-человечески. Сяоюй сжала плечи, словно пытаясь спрятаться в собственном теле. — Когда я была совсем маленькой, нас — меня, женщин, детей — выкрали из соседнего поселения. Обратили в рабство. Били, морили, издевались… — голос её стал тише, будто его глушил сам воздух. — Моя старшая сестра однажды ушла к одному из них… а обратно не вернулась. Мне сказали, что она умерла и что её тело сожгли. Она подняла глаза.. — Тогда я осталась совсем одна. И больше некому было меня защитить. Цзай Хуэй медленно выдохнул, ощущая, как собственные мышцы перестают быть натянутыми струнами. Он осторожно подсел ещё ближе, почти впритык. — Я думаю… — девочка отвела взгляд. — Я думаю, мою душу наказали за то, что я… подложила им в еду листья Цзюйхуан. Её губы дрогнули. — Я хотела защитить себя. Хотела жить. Хотела, чтобы это прекратилось.

***

Восемьдесят шесть лет назад. Деревня Уцун. День жертвоприношения туманному демону Уюньмо. Небольшая деревня, затерянная в чаще леса, кипела приготовлением к празднику. Сегодня был день, когда жители приносили жертву своему покровителю — туманному демону Уюньмо. Для многих это был один из самых ожидаемых дней в году. Музыканты перебирали струны циня, звучали флейты, костры вспыхивали один за другим, юноши смеялись, бросая друг другу охапки хвороста. Воздух пах дымом, травами и чем-то сладким — ароматом пирогов, которые женщины уже ставили на столы. Особую лёгкость в душах людей рождало то, что жертвами вновь станут не они. Уже несколько лет как жители Уцуна обзавелись рабынями из соседнего поселения — и теперь местным девушкам не грозила участь оказаться на каменной плите. Смех, музыка, шаги танцующих — и, прорываясь между этим, резкий свист хлыста, заставляющий рабов вздрагивать и торопливее работать. Сегодня выбрали четырёх красавиц — от пятнадцати до девятнадцати лет. С них сняли кандалы, руки обвязали красными лентами, нарядили в роскошные ханьфу, словно не жертв, а невест. Глаза им туго завязали тканью, чтобы не знали, куда их ведут, хотя они и без того понимали, что произойдет очень скоро. Сяоюй сидела в сторонке на земле, размалывая ступкой травы для ритуала. Пальцы дрожали, но она старалась не привлекать внимания. Изредка косилась на девушек — такие красивые, ухоженные, будто принцессы. Их кормили, лечили, обмывали, расчесывали… чтобы к моменту жертвоприношения у них был здоровый, цветущий вид. Но Сяоюй знала, что случится с ними потом. И от этого в животе сводило холодным узлом. — Сяоюй! — рявкнул знакомый грубый голос. — Негодная девка, сколько ты ещё будешь копаться?! Всё уже готово, одну тебя ждём! Девочка вздрогнула, подняла испуганные глаза и осторожно протянула чашу с приготовленной смесью. — Простите… я закончила… Мужчина с тяжёлыми, мозолистыми руками резко схватил её за волосы. Девочка вскрикнула, когда он рывком поднял её над землёй, словно тряпичную куклу. Он выхватил у неё чашу, а она от боли замотала ногами, пытаясь ухватиться хоть за что-то. — Нет! Нет, прошу! Отпустите! Мне больно! — голос сорвался в визг. Мужчина бросил её на землю, и Сяоюй даже не успела сгруппироваться — удар выбил воздух из лёгких. Тяжёлая подошва тут же придавила ей спину, вжимая в грязную землю. Он надавил всем весом, словно хотел переломать ей позвоночник. Сяоюй лишь тихо, надрывно закряхтела — крикнуть не хватило воздуха. Мужчина плюнул ей в волосы и, будто избавившись от мешающей вещи, развернулся и пошёл к центральной площади, где уже собирался народ. Сяоюй осталась лежать, вытирая щекой землю, и только спустя несколько мгновений смогла сделать первый глубокий вдох. Придя в себя, Сяоюй медленно поднялась на четвереньки. Спина болела так сильно, что каждый вдох отдавался резкой, жгучей болью. Девочка дрожащими пальцами стерла грязь с лица и, оглянувшись, поползла прочь — туда, где тень от деревьев могла скрыть её от господских глаз. Едва она оказалась среди зарослей, слёзы, до этого застрявшие комом в горле, прорвались наружу. Они стекали по щекам, падали на сухие листья, оставляя тёмные пятна. Сяоюй забилась глубже в кусты, обхватила руками худые колени и тихо, почти беззвучно всхлипывала. — Когда всё это закончится? — прошептала она в сжавшееся пространство между коленями. — Сколько мои страдания ещё будут продолжаться? Лучше умереть, чем так жить… Когда… Фраза оборвалась сама собой — взгляд зацепился за что-то сбоку. Между корней старого дерева, в тени, рос цветок. Нежные лепестки — почти прозрачные — светились ядовитым бледно-жёлтым оттенком. Цзюйхуан. Также известный, как «Страх Пустоши». Она слышала о нём от старших, что его ни в коем случае нельзя даже трогать. Сяоюй вытерла слёзы тыльной стороной ладони, будто отрезая слабость, и осторожно подползла ближе. — Это… оно? Моё освобождение? — прошептала она, протягивая руку. Цветок был холодным на ощупь, будто ледяным. Девочка сорвала его и спрятала под одежду, стараясь не прижимать слишком сильно, чтобы не оставить сока на коже. Слёзы высохли. Страх чуть отступил. Внутри появилось странное, твёрдое чувство — смесь решимости и отчаяния. Она вернулась на площадь, стараясь идти так же ссутулившись и тихо, как всегда, чтобы никто не обратил на неё внимания. Праздник был в разгаре: гул голосов, шум смеха, пламя костров. Рабыня растворилась в толпе, как тень. Проходя мимо огромного котла с главным блюдом, она задержала дыхание, на мгновение прикрыла глаза — и незаметно бросила внутрь цветок Цзюйхуан. Лепестки мгновенно исчезли среди поднимающегося пара. Сяоюй отдёрнула руку, будто обожглась, и тут же метнулась прочь, скрываясь за спинами людей. Теперь оставалось только ждать. Её обязательно позовут прислуживать за столом — как всегда. И пока не позвали, она просто наблюдала, стоя в тени. Смотреть на тех, кто даже не догадывался, что их праздник сегодня закончится иначе. Иначе — благодаря маленькой рабыне, чья душа наконец решилась перестать быть игрушкой в руках чужих людей. На площади загремела резкая музыка. Факелы вспыхнули один за другим, выхватывая из темноты лица жителей: взволнованные, возбужденные, полные ожидания. Женщин повели к жертвенным плитам — резным каменным столам, пропитанным временем и засохшей кровью. На их поверхности были заметны темно-бурые разводы — следы старых обрядов, которые никто не смывал. Девушки, выбранные для сегодняшней церемонии, шли медленно, почти ступая в такт музыке. Каждая была украшена тонкими серебряными лентами и веточками ароматных трав, символами “чистоты подношения”. В последние мгновения своей жизни они ловили на себе восторженные взгляды людей, которые смотрели на них не как на живых, а как на священную часть праздника. Некоторые из девушек дрожали, но старались держаться — здесь считалось позором проявлять страх перед жертвой. — Сегодня мы возносим этих прекрасных девиц во имя нашего великого покровителя! Голос жреца, старика в серебряной маске, прогремел над толпой. — Туманный Демон Цзай Уюньмо, прими же этот дар от нас, верных твоих последователей! В ответ толпа закричала, вознося руки к небу. Музыка стала громче. Девушкам помогли лечь на холодные каменные плиты. Слуги аккуратно уложили их головы так, чтобы шеи оказались открыты. Им приказали не двигаться. У некоторых тряслись губы, но ни одна не проронила ни звука — так учили: “уйди достойно, не омрачай подношение”. Барабаны загрохотали так сильно, что казалось — ими пытаются разорвать ночной воздух. Юноши в белых одеяниях, главные служители обряда, подошли к плитам одновременно. Их лица были скрыты под масками, на руках — ритуальные браслеты. Они обнажили клинки — тонкие, длинные, с вырезанными на лезвии символами призыва. Металл блеснул в свете факелов. Каждый из юношей прошептал короткую молитву под нос: просьбу, чтобы демон услышал. Или чтобы не услышал — кто мог знать? И в тот же миг, без колебаний, лезвия опустились. Не было ни крика, ни истошного визга, ни попытки сбежать — лишь резкий вздох, дрожь пальцев, вытянутое в бессилии тело. Только слезы, густые и горячие, стекали вниз по щекам девушек, пропитывая белые ленты, завязанные на их глазах. Смерть настигала их тихо, но не милосердно. Кровь быстро наполнила выемки на плитах, вычерчивая древние узоры, предназначенные для “усиления подношения”. Юноши ждали до последнего вздоха каждой жертвы. Когда стало ясно, что души уже покинули тела, они одновременно подняли руки вверх — жест завершения, знак для народа. — Ритуал окончен! — провозгласил главный жрец. — Все к столу! Толпа взорвалась ликованием. Факелы затрещали ярче. Музыка сменила ритм на веселый. Праздник начинался. Сяоюй вместе с другими рабынями суетилась между длинными деревянными столами, ставя перед каждым гостем глубокую глиняную чашу с ароматным супом. Запах был на удивление приятным — густой и пряный. Никто, кроме девочки, не знал, что именно дало настолько яркий аромат. Когда последняя тарелка заняла своё место, рабыням разрешили взять по одной порции себе — жест щедрости, который устраивали лишь в праздники. У Сяоюй рука не поднялась прикоснуться к еде. Она только хотела тихо уйти, спрятаться, исчезнуть в толпе. Но крепкая рука схватила её за плечо. — Куда? Сиди. После трапезы ты будешь убирать, — буркнул один из мужчин. Её усадили на край длинной скамьи и приковали тонкой металлической цепью за запястье — чтобы не сбежала и не ленилась, как они выразились. Девочка опустила глаза, стараясь не смотреть на булькающий в чашах суп, и просто ждала. Сердце глухо стучало в груди. Казалось, оно перекатывается от ребра к ребру, как тяжёлый камень. Праздник был в разгаре. Люди смеялись, поднимали кубки, швыряли друг в друга объедки, кто-то заводил песни. Были слышны взрывы радости — ритуал завершён, демон будет доволен. И всё началось… очень тихо. Сначала Сяоюй едва заметила, как один из мальчишек, сидящий ближе всех к ней, вдруг побледнел. Он взял ложку, подвёл её ко рту — и замер. Ложка выпала, ударившись о стол с глухим звоном. Мальчик опустился головой прямо в тарелку, будто заснул. Никто не обратил внимания. Как только дети не балуются! Но затем послышался хрип. Рядом сидящая старуха резко качнулась назад, её руки дрожали. Глаза закатились. Она попыталась ухватиться за стол, но пальцы не слушались, и она рухнула на землю, как кукла без нитей. — Эй! Ты жива? — кто-то наклонился к ней, но сам мгновенно схватился за грудь, закашлялся, словно давился воздухом. За считанные мгновения площадь будто сменила кожу. Смех оборвался. В воздух поднялся гул тревоги. Люди поодиночке начали заваливаться: кто-то медленно, словно теряя равновесие во сне; кто-то резко — как будто их ударили невидимой силой. Слабые — дети, старики, те, кто уже болел — падали первыми. Их лица белели, губы сине-лиловели. Некоторые успевали прошептать молитву, другие лишь широко открывали глаза, не понимая, что происходит. Женщины роняли чаши, которые разбивались на каменных тропинках, расплескивая смертоносный суп. В воздухе стоял запах испуга, пота и пролитого бульона. Мужчины пытались подняться, двигаться, помогать… но и их вскоре сковал тот же яд. Кто-то рухнул на стол, кто-то — на землю, кто-то на соседей. Одновременно слышались разные звуки: стук тел о камни, хрипы, сиплые вздохи, последние крики. Сяоюй сидела неподвижно, парализованная не ядом, а ужасом. Её руки дрожали, а металлическая цепь звенела от каждого стука сердца. Она смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, но не могла ни закричать, ни заплакать — слёзы будто застыли в горле. — “Неужели… это я? Это… из-за меня?” Мир вокруг неё медленно погружался в беззвучный хаос. Только треск факелов и стук падающих тел напоминали, что это происходит на самом деле. Через несколько минут на площади уже почти не осталось стоящих людей. Движение ослабевало, голоса стихали, а затем всё затихло. Ветер осторожно шевелил одежду мёртвых, словно проверял, жив ли ещё кто. Сяоюй осталась одна среди сотен неподвижных тел. Живая. И запертая.

***

— В таком положении, пытаясь вырваться, я провела два дня, — тихо проговорила Сяоюй, словно рассказывая не о себе, а о чьей-то чужой судьбе. — Два дня… вдыхая запах разлагающихся тел, слушая, как тишина становится тяжелее крика. Я чувствовала, как лёгкие будто начинают гнить изнутри. Кожа на руках покрывалась тёмными пятнами, слабость нарастала, сначала пришла тошнота… потом рвота с кровью. Она улыбнулась — криво, неправильно, будто это был не смех, а судорога. — Два дня мне понадобилось, чтобы умереть от того же яда, которым я пыталась себя спасти. Иронично, правда?.. Цзай Хуэй отвёл взгляд — не от отвращения, а от горького узнавания. — Поверь, — тихо ответил он, — я точно не тот, кто имеет право тебя осуждать. Я сам… далеко не лучше. — Нелёгкая жизнь у рабов, да? — Сяоюй устало переложила голову ему на плечо. Её голос снова стал тонким и детским, но уже без прежней живости. — Мне ведь просто хотелось быть счастливой. Как другие дети… Хотелось родиться не здесь, не тогда, не такой. Она прикрыла глаза. — А теперь я обречена бродить по этой земле. Вечно. — И никак не уйти? — осторожно спросил демон. — Я не знаю, — девочка покачала головой. — Не знаю, что должна сделать, чтобы освободиться. Может, искупить вину? А как это сделать, если к жизни никого вернуть нельзя? Она вздохнула. — Я просто… здесь. И всё. — А если попросить помощи у этого… Туманного Демона? — Цзай Хуэй понизил голос. — Может, он знает? — Я его, сколько тут нахожусь, ни разу не видела, — Сяоюй усмехнулась. — Ни тени, ни шороха. Иногда мне кажется, что он давно умер. Или… и вовсе никогда не существовал. Она приоткрыла один глаз и взглянула на демона с мрачной насмешкой. — Этим глупцам вполне могло хватить выдумки, чтобы оправдывать собственные развлечения. Жертвоприношения — отличный повод, чтобы скрывать свою жестокость за «волей божества». — Думаешь, они бы приносили своих дочерей в жертву несуществующему демону? Сяоюй резко выдохнула. — А почему нет? — её голос остыл, стал колючим. — Люди ужасно глупы и жестоки. Даже взрослые. Она посмотрела прямо ему в глаза. — Особенно взрослые.