То, что нас связывает

      Второй весенний месяц начался с дождей и гроз, недолгих и перемежавшихся солнцем, однако Саша всё равно выглядел чуть более квелым. Фома и сам чувствовал себя нехорошо большую часть времени, но старался пуще прежнего контролировать Сашино состояние, только бы ничего не пропустить. Несмотря на это, некоторые процессы в Сашином теле отследить не получилось: в ночь на восьмое апреля Фома выхватился из неглубокого сна еще до того, как пульсоксиметр подал сигнал о падении сатурации: на глазах у Фомы цифры поползли вниз, остановившись на восьмидесяти девяти. Вспоминая об этом теперь, Фома не перестает удивляться, насколько спокойно отреагировал тогда, пусть всё внутри него опалило резким страхом: он подскочил к кровати Саши, одновременно набирая 911, наклонился к нему – и тут же ощутил волну тяжелого жара от его тела, Саша не открывал глаза и тяжело дышал со странным звуком: тогда впервые пригодилась консоль с кислородом, на маске сатурация стала чуть выше, но термометр показал тридцать восемь и шесть. Повышение температуры легко могло спровоцировать генерализованный припадок, у Фомы под рукой был нужный препарат, чтобы купировать приступ, но каким-то чудом в ту ночь обошлось, и невероятно быстро прибывшие парамедики забрали их обоих в университетскую больницу Эмори. Уже там Саше срочно сделали рентген, показавший пневмонию в типичном месте для аспирационной, нижней доле правого легкого; ему снова увеличили дозировки противосудорожных препаратов, которые вводили внутривенно, потому что Саше в очередной раз поставили зонд, чтобы ни капли жидкости или частицы пищи не могли вызвать новую аспирацию, и начали курс антибиотиков, одновременно стараясь осторожно снизить температуру. Фома сидел рядом с ним, меняя холодные компрессы, и сам едва мог дышать от плещущегося внутри ужаса, пытаясь понять, что пошло не так – что он сделал неправильно и довел Сашу до болезни. Утром, когда лихорадка у него уменьшилась до тридцати семи и двух, Фома разговаривал с лечащим врачом в Эмори, связался с реабилитологом в Декейтере, однако от обоих разными словами услышал «не корите себя»: словно Фома мог вот так отпустить, пусть он и знал – консультировался ведь с разными докторами, много читал, разговаривал с другими родственниками таких пациентов, - что пневмония была неизбежным осложнением имеющихся диагнозов. Возможных причин было слишком много, чтобы пытаться определить конкретную: из-за пареза гортани и слабого тонуса мышц у Саши даже слюна могла попасть в легкие без явных признаков удушья, несмотря на все предосторожности: фактически это было лотереей, в которой им просто везло выигрывать с самого лета, однако удачи не могло быть достаточно. Саша пробыл в стационаре девять дней, Фома не покидал больницу ровно столько же: в ночь госпитализации с ними уехал дежурный рюкзак – «тревожный чемоданчик» со всем необходимым для такой ситуации, поэтому Фоме не потребовалось даже возвращаться домой, чтобы переодеться: он и не осознавал в первые сутки, что все еще одет в футболку и пижамные штаны, даром что не босой – хватило ума сунуть ноги в кроссовки, и он сидел возле Саши, едва ли осознававшего, где находится, опутанного датчиками и линиями капельниц. С ним продолжали заниматься физиотерапевты, проводили небольшие растяжки, иначе скованность Сашиного тела могла быть катастрофической; здесь же, в Эмори, начали применять откашливатель: аппарат, помогавший выводить мокроту из легких, - Фома тут же отдал распоряжение своему помощнику приобрести такой же для дома; Саше теперь предстояло пользоваться им пожизненно. Температура у Саши упорно держалась до вечера второго дня, у Фомы это были соответствующие бессонные сутки: от Саши он отходил только в маленькую душевую при палате, стараясь почаще умываться холодной водой, только бы не заснуть, не упустить снова никакую самую крошечную деталь Сашиного состояния; давился кофе, от которого воротило, и всё пытался, до боли пытался вспомнить каждое мгновение последних нескольких дней: как он укладывал Сашу, как тот сидел, не отвлекался ли ни на что сам Фома во время кормления, душа, чистки зубов или приема лекарств – будто он мог; не краснело ли у Саши лицо, не слезились ли глаза, это были самые яркие признаки тихой аспирации, однако Фома так и не смог припомнить ничего явного, что ни на миг не приглушило разъедавшую его вину. К десяти часам вечера девятого апреля, когда датчик термометра показал девяносто восемь целых шесть сотых Фаренгейтов или тридцать шесть и семь по Цельсию, Саша открыл глаза, медленно обвел комнату взглядом, уже куда более сознательным, и пусть не сразу, но сфокусировался на Фоме, выдохнувшему со слабым облегчением. Саша одними губами попросил пить, Фома покачал головой и потянулся за специальными губчатыми палочками, влажными, но не капающими, и показал Саше соответствующую карточку на планшете, объясняя, что будет делать: Саша отреагировал с гораздо большим запозданием, чем обычно; из-за инфекции и лекарств у него снова увеличилась пауза, необходимая мозгу для обработки информации. Фома осторожно протер ему губы и язык прохладным раствором, как и делал до этого, уменьшая сухость, и Саша снова заснул. В ту ночь Фома впервые выбрался на крышу университетской больницы, позаимствовав карту-пропуск, и бессильно сидел перед ограждением, подобрав ноги: осознавать, что он не может уберечь Сашу от всех напастей на свете, как бы ни старался, раз от разу не становилось легче. На третий день Саша чувствовал себя чуть лучше, ему разрешили понемногу сидеть в постели и в кресле, убрали большую часть капельниц, однако оставили зонд – Саша, даже заторможенный сильнее прежнего, трижды порывался его вытащить, но Фома вовремя останавливал его руки; положение исправил врач, пообещавший, что зонд достанут на следующий день: так и случилось, Саше провели тест глотания и позволили есть и пить самостоятельно, однако в следующие несколько дней ему провели не самые приятные исследования. Сашу осмотрели ЛОРы, провели очередную эндоскопию, сделали и несколько рентгеновских снимков с контрастированием, не иначе как для того, чтобы подтвердить все предыдущие результаты: левая голосовая связка не смыкалась с правой полностью, из-за чего и высок риск аспирации. Фома присутствовал на консилиуме, где четыре врача, находившиеся непосредственно в клинике, и двое – по видеосвязи - обсуждали инъекции, импланты, которые подвинули бы неподвижную связку, однако признали всё это слишком радикальными вмешательствами из-за сплошных «если бы»: если бы не тяжелая эпилепсия, если бы не акинетико-ригидный синдром, и риски в итоге перевешивали возможную пользу. Консилиум не прошел гладко: Фома впервые с июня потребовал, чтобы один конкретный врач не имел никакого отношения к Сашиному лечению: чего стоили весьма навязчивые старания медицинского светила со множеством регалий обвинить Фому в том, что вызвавшая пневмонию аспирация произошла исключительно из-за нарушения диеты, в том числе питья воды: притом, что в электронной карте у Саши большими буквами был указан уровень 3/4 для всех напитков: это значило, что они должны были быть консистенции киселя или густого сиропа, дома полшкафа было отдано под загустители, и Фома говорил обо всём этом еще в день госпитализации, что было отмечено в документах. Ему стоило огромных усилий сдержаться ради Сашиного блага, пока перешедший на визг в своих доказательствах врач не прервал сеанс видеосвязи, - и Фома был вполне готов организовать ему неприятности на всех уровнях, чтобы высокомерный урод повесил белый халат в шкаф и до конца жизни стоял на кассе Волмарта, однако меньше чем через пятнадцать минут Фому пригласили в кабинет главного врача больницы Эмори, там на очередной видеоконференции присутствовал и представитель клиники Джона Хопкинса, где трудился доктор-скандалист: потому что Фома – вернее, Томас, был более чем уважаемым человеком, владельцем крупных компаний, который, кроме основной деловой занятости, плотно взаимодействовал с исследовательскими фондами больниц, деятельность которых могла помочь его тяжелобольному племяннику, и не ограничивался официальными пожертвованиями. Портить с ним отношения не хотел никто, все заинтересованные лица прекрасно знали, что некоторые вещи он мог простить, но только не халатное отношение к Саше-Зандеру. У Фомы, на самом деле, не было ни сил, ни желания раздувать конфликт: Саше бы это не помогло, а один некомпетентный врач не определял всю клинику, однако свою роль Фома выдержал до конца, чтобы все понимали – он может навредить гораздо хуже, чем прекратить взаимодействие с фондами и спустить на больницы все существующие проверки. Перед ним горячо извинялись: могли бы и еще дольше, но Фома хотел поскорее вернуться к Саше – и ему было нехорошо в душноватом кабинете, поэтому он предпочел перейти к сути: в Хопкинсе обещали заняться Сашиным случаем, чтобы попробовать предложить малоинвазивный вариант, способный облегчить его дисфагию; с Эмори же была достигнута договоренность, что все дальнейшие визиты к их ЛОР-ам будут внеочередными, как и сопутствующие этому исследования, если потребуются дополнительные. На том и разошлись: Фома, однако, все равно распорядился, чтобы его люди в Балтиморе последили за деятельностью тамошнего врача, чтобы подобная ситуация не повторилась ни с кем больше, а уж случись она – что ж, возле реки Патапско было достаточно удобных мест, чтобы избавиться от тела. Фоме и без того хватало забот: на девятые сутки Сашу наконец-то выписали с диагнозом «аспирационная пневмония, купирована», согласовав план последующих посещений профильного специалиста: раз в два месяца для контроля состояния связок. В целом Саша чувствовал себя неплохо – и впервые попросился домой; от такой, казалось бы, мелочи, Фому чуть попустило: если Саша начал воспринимать коттедж в Друид-Хилс как дом, то, может быть, и он сам свыкнется с мыслью, что это единственное место, куда они отныне могут возвращаться. Неделю после выписки Саше как раз-таки пришлось провести дома, чтобы спокойно прийти в себя после болезни, что, однако, не оставляло Фоме и шанса отдохнуть - за время Сашиной госпитализации он неожиданно вымотался, по собственным ощущениям, в несколько раз сильнее, чем за все прошедшие десять месяцев, но не мог позволить себе даже небольшой перерыв: Саше требовалось повышенное внимание, чтобы избежать осложнений пневмонии и вернуться к занятиям в Декейтере, а не оказаться в реанимации с рецидивом, и этот страх перекрывал едва ли не каждую минуту жизни Фомы: та ночь, когда он обнаружил лихорадящего Сашу, была слишком свежа в его памяти; к нему приходили кошмары, в которых он просыпался слишком поздно и находил уже окоченевшее, застывшее Сашино тело, или парамедики долго не приезжали, а завести машину во сне не получалось, или Саша умирал в больнице: переставал дышать и его не могли оживить. Иногда Фоме снилось, что Саша давится у него на глазах и задыхается раньше, чем сам Фома успевает подбежать к нему, - и он начал просыпаться в слезах, едва успевая подавить крик, чтобы устроиться потом в кресле возле Сашиной постели, неподвижно следя за тем, как вздымается и опускается его грудь на вдохах и выдохах. Фома всеми силами старался предотвратить беду: по часам делал с Сашей дыхательную гимнастику, специальный массаж, чтобы в легких ничего не застаивалось; трижды в день уговаривал Сашу потерпеть, пока работал откашливатель. Они занимались с реабилитационной командой по каналу видеосвязи, стараясь преодолеть Сашину усилившуюся замедленность; так же онлайн контактировали с эпилептологом: Саше изменили дозировки некоторых противосудорожных лекарств после окончания приема антибиотиков; а его врач в Шепарде добавил препарат, который должен был чуть активнее «будить» мозг. Фома стал еще более осторожен во время приемов пищи, которые на тот момент занимали времени больше обычного из-за совсем небыстрых Сашиных реакций, да и аппетит у него не вернулся полностью, так что Фома старался и порадовать его чем-то вкусным из разрешенного, и внимательно отслеживать, чтобы Саша правильно глотал, но не дергать его каждую секунду. Хуже было по ночам: Фома едва мог спать в Эмори, но дома буквально боялся и глаза закрыть, только бы не пропустить начало чего-то, способного оборвать Сашину жизнь. В этом кромешном ужасе он одновременно понимал, что так нельзя, он сам себя загоняет, и что его усталость едва ли поможет Саше, но остановить себя никак не мог и лежал в рассеиваемой светом ночника темноте, вслушиваясь в каждый звук Сашиного дыхания, пока не отключался, чтобы потом снова проснуться – хорошо если хотя бы через три четверти часа и не от кошмара, - и продолжить бдение. Фома держался как мог, жестоко страдая от недостатка сна, отговаривался тревожными ночами, когда Сашины доктора выражали беспокойство, и врал, не скрываясь, Саше, когда тот тихо спрашивал «ты очень устал, да?», и Фома старался улыбнуться, говорил, что нет, почти не устал, пусть от недосыпа тошнило, боковым зрением он постоянно улавливал несуществующие тени и пятна, временами слышал Пашин голос, доносящийся из пустых комнат. Переломным стало двадцать шестое апреля: день, когда восстановительный период дома завершился, и Саше предстояло снова приступить к занятиям в Декейтере: Фома тогда проснулся невероятно умиротворенным – перед самым рассветом ему привиделся Паша, баюкавший его на руках, нашептывавший ласковое. Фоме не снилось ничего подобного с самой его гибели, и он все прокручивал в голове увиденное, чтобы не забыть ни секунды, пока не пришло время заниматься Сашей – которого, однако, встревожило изменившееся состояние Фомы, он все хватался за его руки, старался заглянуть в глаза, а Фома терпеливо убеждал его, что все в порядке: так и было, пока он не загрузил Сашу в машину и не сел на водительское место сам – в тот момент внутри у Фомы словно обрушилась невидимая стена, позволившая ему продержаться так долго: он не закричал только потому, что вбитое в мозг «нельзя навредить Саше» - по силе равное только выжженому на подкорке и бесславно провалившемуся «Паша не должен пострадать» - сработало предохранителем. Фома откинулся на подголовник, заскрипев зубами, когда глаз и висок справа прошило ошеломляюще-сильной болью, а периферическое зрение с той стороны пропало. Фома едва разбирал что-то перед собой и слепо потянулся к сумке на бедре, которую постоянно носил вне дома: кроме Сашиных экстренных лекарств, в ней была и бутылочка со спреем, способным купировать мигрень: первая порция лекарства ушла мимо, так у Фомы тряслись руки, но со второго раза у него все же получилось попасть наконечником спрея в нос и дважды нажать на дозатор. Фома ничего не слышал вокруг - звон в ушах перекрывал любые звуки, - не мог говорить и уткнулся лбом в руль, не в силах сидеть прямо, надеясь только, что не потеряет сознание. Ему повезло: всполохи перед глазами не превратились в тяжелую, утягивающую за собой волну; боль стала отступать, оставляя накатывающую тошноту – Фома нехорошо реагировал на триптаны и кое-как выдернул синий медицинский мешок из сумки между креслами, который вообще возил для Саши на случай непредвиденного укачивания, но Саша хорошо переносил поездки, а Фому мучительно выворачивало в неподвижной машине недавно выпитым кофе, пока он не начал сплевывать одну густую горькую слюну и едва не застонал, снова откинувшись назад. Мелкие обжигающие вспышки продолжали прокатываться между скулой и виском, Фома судорожно, часто дышал, стараясь прийти в себя, и в один момент скользнул взглядом по зеркалу заднего вида, когда запрокинул голову, и встретился взглядом с Сашей – который даже не шевельнулся в своем кресле, смотрел огромными беспокойными глазами и стискивал игрушку в руках, что мгновенно заставило Фому переключиться: бледный, весь в холодном поту, он на подгибающихся ногах перебрался в салон, хотел успокоить Сашу, – но не смог даже сесть на второе кресло там, когда накатившее головокружение буквально уронило его на колени, и Фома ткнулся виском в обод колеса электроколяски, все же замычав сквозь зубы. Больше он не пробовал вставать, ждал, пока не отпустит, молясь всем мыслимым богам, чтобы испуг не спровоцировал приступ у Саши: тот с трудом устроил ладонь у Фомы на плече, сгреб пальцами ткань толстовки, но говорить не мог – речь у него выключило, как осознал Фома немногим позже, когда все-таки сумел выпрямиться и сжал Сашины руки: холод его собственных ладоней оказался достаточным стимулятором, чтобы Саша тяжело сглотнул и одними губами, без звука, произнес «Том». Фома медленно выговорил «всё хорошо» и «прости»; Саша спросил «что с тобой?», сорвавшись на едва слышные свистящие звуки, Фома в ответ вытянул из чехла планшет с карточками и показал грустного человечка, прижавшего ладонь ко лбу, словами проговорил «голова болела». Саша мелко кивнул и попросил «пойдем домой», Фома ответил «сейчас», понимая, что до Шепарда они сегодня точно не доберутся: вместо боли он ощущал слабость и головокружение, настолько сильные, что едва смог выгрузить Сашу из машины и закатить его на кресле в дом, где с помощью подъемника устроил в кровати, на боку, чтобы Саша был в безопасном положении, случись с ним приступ. Сам же Фома прижался спиной к его постели и сделал звонок: потом он едва помнил, что говорил, как сбивчиво извинялся, но ему был нужен надежный человек рядом с Сашей. Грейс в тот день проводила выходной у сестры загородом, однако в Атланту она вернулась меньше, чем через полчаса: Фома за то время успел связаться с Декейтером, чтобы предупредить о неявке на занятия, и трижды подумал, не вызвать ли парамедиков на себя самого, чтобы, по крайней мере, Саша не остался в одиночестве с его телом, если бы дела стали совсем плохи. Однако к приезду Грейс Фоме чуть полегчало – хотелось только лечь и не шевелиться: для чего сначала пришлось дождаться, пока «умный дом» откроет входную дверь и невероятно встревоженная, но старающаяся не показывать это лицом Грейс зайдет в спальню. Фома едва отговорил ее от звонка в 911: выглядел он паршивее некуда, не смог сам подняться с пола и, сорвавшись, взахлеб говорил, зажевывая буквы, что Саша болел, а он сам не мог спать, и что это всё из-за него: Фома сам не понял, как уже затих и молча давился слезами, а Грейс обнимала его, прижимая к себе, гладила по плечам, как маленького, одновременно успокаивая Сашу. Она же потом помогла Фоме дойти до его кровати и лечь; разделся он кое-как сам – сам же уколол себе в бедро более сильный анальгетик, ощущая, как в висках продолжает давить возможным продолжением приступа, и с трудом выговорил «я просто отдохну, и всё пройдет», поймав Сашин взгляд – и обмер весь, когда Саша едва слышно спросил «ты же не умрешь, как папа?», с такой печалью в глазах, что Фома сполз со своей постели, пошатнувшись на неверных ногах, и подсел к Саше. Тот отреагировал через паузу, сдвинулся в кровати, и Фома обнял его, не позволяя перелечь, чтобы постараться объяснить, сопровождая слова карточками с рисунками, что с Пашей случилась беда из-за нехороших людей, не от болезни, а у Фомы просто сильно болела голова, но уже прошла, и ему надо было поспать, чтобы потом проснуться совсем здоровым. Саша вроде бы понял, однако все равно переживал, - но вернувшаяся из кухни Грейс застала часть их разговора и напомнила Саше, как он сам болел с «грозой» в голове, и врачи ему помогли, давали лекарства, от которых он много спал и в итоге поправился, сказала «твой дядя тоже отдохнет и будет чувствовать себя лучше». Фома шепотом поблагодарил ее, когда вернулся в кровать, выпив перед этим кружку отвратительного напитка, восполняющего потерянную организмом жидкость, и что-то еще пытался говорить про Сашины лекарства и занятия. Грейс мягко остановила его, спросила только, есть ли это в привычной папке с документами и расписанными графиками, – Фома пробормотал «конечно». Грейс, кивнув, сказала «отдыхайте, я со всем справлюсь» и накрыла Фому одеялом, подоткнув его у шеи: Фоме этого оказалось достаточно, чтобы закрыть глаза и отключиться на шестнадцать часов, вообще не реагируя на окружающий мир – как он сам думал, потом спросил и узнал, что, оказывается, и глаза открывал, и садился в кровати, и вполне связно разговаривал, если Саша совсем уж к нему рвался, однако по-настоящему Фома пришел в себя в третьем часу ночи: его словно подцепили крючком и выдернули в реальный мир, где он испугался возможной боли, едва успев приподнять веки, но с облегчением понял, что и мигрень отступила - и его тело перестало выламывать от недосыпа. Грейс дремала в раскладывающемся кресле возле Сашиной кровати, но подняла голову, стоило Фоме завозиться. Несмотря на долгий отдых, он едва смог сесть сам, не желая больше лежать, и Грейс, проверив датчики и видеоняню у Саши, отвела Фому на кухню: он только тогда осознал, что безумно голоден, до трясущихся рук, и жадно ел пасту с овощами, - а потом снова извинялся перед Грейс, едва отодвинув тарелку, но она остановила его, сказав: «вы бы знали, как часто я вижу подобное в семьях с одним опекуном». Фома, разумеется, не был единственным, ухаживающим за нездоровым близким и буквально разваливающимся от невозможной усталости, однако в ту ночь он осознал с неминуемой ясностью: так продолжаться не может, его запас прочности не безграничен даже с учетом строго выстроенного распорядка, ежедневно выполняемого исключительно из-за Фомы в роли основной шестерни, от которой медленно отламывались зубцы, а обод шел трещинами. Фома не мог продолжать и дальше отказываться от помощи, это становилось опасным – как минимум, для Саши, сказала тогда Грейс, понимая, что собственное благополучие мало волновало Фому. Они долго разговаривали той ночью, едва ли не до рассвета, Грейс уходила только к Саше: Фома пробовал было подорваться к нему, но каждый раз оказывался остановлен; Грейс мягко просила его посидеть, и Фома с тревогой наблюдал через экранчик видеоняни, как она осторожно перекладывает Сашу в постели со всеми валиками, поправляет ему одеяло и подушку. Саша в один момент сонно спросил «с ним все хорошо?», имея в виду Фому, и Грейс тихо ответила «я за ним присмотрю», но на самом деле она сделала гораздо больше, просто выслушав Фому, который пусть и не мог поделиться всем тем, что сжигало его изнутри, но о болезни Саши рассказал – и о том, что до сих пор не разобрался, где допустил ошибку, ухаживая за ним. Грейс слушала молча, пока Фома не затих, а потом забрала его большую ладонь в свои руки и негромко заговорила сама: сначала не о Саше, обезличено упомянула других своих пациентов, обитавших в совершенно разных условиях, от захламленных квартир на задыхающихся окраинах мегаполисов и тесных больничных палат, которые они не могли покинуть годами, до просторных домов и уютных комнат частных медицинских центров; Грейс рассказывала и о родственниках, как за нарочитой добродушностью домохозяек скрывались ожесточившиеся, озлобленные гарпии, издевавшиеся над беспомощными родными, как бросали семьи отцы и матери, не желавшие провести жизнь, ухаживая за безнадежным инвалидом, и как иной раз чужие люди становились ближе кровной родни. Фома в этот миг едва не вздрогнул, но сдержался, однако в его глазах, видимо, мелькнуло что-то такое, заставившее Грейс ненавязчиво оставить непростую тему и продолжить по-другому; она коротко затронула врачей – вернее то, как они время от времени видят только диагнозы, не живых людей, и отказываются воспринимать любую другую точку зрения, ярким примером чему был тот самый профессор из Хопкинса. Вот так издалека Грейс всё же вернулась к Саше и сказала Фоме то, что он разрозненно слышал от докторов Эмори, но не сложил в единую картину, однако это получилось у Грейс: она не старалась в чем-то настойчиво убедить Фому, ничего ему не доказывала, но поделилась наблюдением о том, что она видела, как он ухаживает за Сашей, насколько сильно старается при этом, стремится учиться, как он оберегает Сашу от всего на свете, - и что она читала медицинские дневники и заметки врачей за пару недель до госпитализации: ничего в них не указывало на грядущую пневмонию. Грейс повторила слова врачей: болезнь не вышло бы предсказать или спрогнозировать, её нужно было стараться предотвратить, выполняя целый комплекс мер – и Фома этим занимался; но не его действия или их отсутствие привели к пневмонии: Саша был к ней предрасположен из-за тяжести основных заболеваний, и ему повезло, что Фома своевременно заметил ухудшение состояния и правильно отреагировал. На этих словах Фома тяжело хрипнул и признался: ему с самого лета снова и снова казалось, будто он просто сидит и ждет, пока с Сашей случится нечто плохое, неминуемое последствие утопления и вызванных им повреждений в теле, на что Грейс сжала его ладонь в своей и серьезно выговорила: если бы все ухаживающие за родственниками со столь комплексными диагнозами «ничего не делали» так же, как он, качество жизни тех больных сильно улучшилось бы. Речь шла не только о деньгах: о них, конечно тоже, это, безусловно, влияло, но такую внимательную заботу и чуткое сердце нельзя было купить, пусть даже Фоме всё это казалось чем-то незначительным, будто бы по умолчанию данному каждому человеку, однако Грейс вовремя напомнила ему настоящее положение дел, в котором он совершенно не щадил себя и был готов пожертвовать всем, чем угодно, начиная собственным здоровьем, только бы Саша ни в чем не нуждался, даже если сам Фома не хотел это признавать. Впрочем, теперь он едва ли мог продолжать отнекиваться, только не после тяжелейшей мигрени – фактически срыва, прямого следствия всего того, о чем говорила Грейс. Она не бросалась резкими «вы не справляетесь» и «вам нужна помощь», иначе Фома просто-напросто ушел бы в глухую оборону, отрицая сам факт того, что ему может требоваться даже самая небольшая поддержка, но Грейс позволила ему хотя бы прийти к мысли: нет ничего постыдного в том, чтобы признать: то, что он делает в одиночку, это крайне нелегкий труд, без права на отдых и часто – на сон; и что он нуждается в возможности перевести дух, передать управление и немного прийти в себя. Еще сильнее Фома убедился в этом через три дня после того, как Грейс уехала от них, оставив на столе лист с контактами своих коллег-медсестер, в прошлом трудившихся в крупных клиниках Филадельфии и Пенсильвании, но нашедших свое истинное призвание в частной практике с непростыми пациентами. В теории это выглядело сносно, прежний сценарий: сначала личная встреча, потом знакомство медика с Сашей, и, если все прошло бы гладко, Фома начал бы попробовать полагаться на медсестру не для того даже, чтобы уехать из дома на некоторое время, но просто поспать в соседней комнате – в этом, по сути, и была его главная потребность. На практике всё оказывалось на порядок сложнее: Фома не был готов позволить кому-то вместо него контролировать Сашу ночью; вернее, он сам не смог бы уйти в другую спальню, опасаясь пропустить приступ, аспирацию или любое другое опасное состояние, не доверяя чужому человеку в таком вопросе. Грейс предложила ему уступить приходящей медсестре несколько дневных или вечерних часов, чтобы он сам мог отдохнуть, не пробуждаясь от малейших шорохов, а по ночам привычно дремал бы, реагируя на любой звук с Сашиной стороны: это не было идеальным вариантом, но отчасти помогло бы. Попробовать стоило, однако реализовать такое было на тот момент трудно из-за графика реабилитации: каждый день они проводили приличное количество времени в Шепарде, и Саша нуждался в Фоме во время занятий, а по возвращении домой Фома не хотел, как он считал, «скидывать» Сашу на медперсонал, взаимодействия с которым им обоим более чем хватало в Декейтере. Скорее всего, в их жизни так ничего и не изменилось бы: Фома склонялся к варианту, в котором он сцеплял зубы и продолжал бы заботиться о Саше сам, пока совсем не развалился бы, но двадцать девятого апреля, в тот час, когда ночь превращалась в утро, Фома выдернулся из дремы, чтобы перевернуть Сашу на бок, и вцепился зубами в подушку, ощутив, что его плечо словно выкручивали в обратную сторону, а спина справа от позвоночника казалась располосованной раскаленным ножом; боль была настолько сильной, что у Фомы непроизвольно катились слезы. Левой рукой он едва дотянулся до маленькой сумки-аптечки под подушкой, запасы в которой несколько расширились, и выдернул оттуда две шприц-ручки: анальгетик и миорелаксант, которые всадил себе в ногу, и смог подняться с кровати только через двадцать минут, после того, как лекарства подействовали: достаточно для того, чтобы пережить утро, однако уже в середине дня, во время Сашиных занятий, реабилитолог обратил внимание не на его движения, но на скованность Фомы: прижатую к телу руку и напряженную спину. Фома отговорился потянутыми мышцами, два новых укола сняли перехлестнувшие его спазмы, однако он чувствовал: на этом ничего не закончится, он уже превысил максимальную дозировку на тот момент, дальше оставалось только переходить к наркотическим обезболивающим, а ухаживать за Сашей и садиться за руль, будучи обдолбанным по брови, Фома не собирался, поэтому связался со своим врачом из госпиталя Уолтера Рида в Бетесде, Мэриленд, где проходил реабилитацию еще после давнишних тяжелых ранений. Пожилой профессор знал Фому слишком хорошо – и нещадно костерил его на чем свет стоит, когда добрался до Атланты, куда его вместе со всем нужным оборудованием и помощником доставили на частном джете, и осмотрел своего пациента, у которого на плече живого места не было: столько раз стреляли, резали, изредка вывихивали; спина была не менее пострадавшей от пуль, падений с мотоцикла и старых спортивных травм. Всё это требовало контроля, в том числе из-за большого количества рубцовой ткани, хронических воспалений и прочих неприятных вещей. В Петербурге Фома еще кое-как изображал неравнодушие к собственному состоянию: периодически проходил обследования и отправлял врачу результаты, чтобы консультироваться с ним дистанционно, пил курсами назначенные таблетки, тренировался – и плавал, он в основном и выживал за счет бассейна, но после всего случившегося в июне перестал стараться хоть чуть-чуть заботиться о себе, игнорируя гневные сообщения доктора, и ведь почти год продержался, только занимаясь на тренажерах, с весами и боксерским мешком, однако без плавания все же посыпался. Врач ругал его нещадно, пока обкалывал по точкам монструозной иглой: у Фомы не было варианта ограничить активность и перенести острый период в покое, однако сложносоставной коктейль из шести препаратов позволял ускорить процесс выздоровления: с его помощью восстанавливали военных, каждый укол скрывал под собой цифру с пятью нулями, но Фому не особенно волновала цена, он согласился бы оплатить восхождение на Эверест и употребление там аяуаски, только бы это позволило ему вернуться в строй. После всех болезненных манипуляций он провел еще четыре дня на анальгетиках и противовоспалительных, снимая хитрую поддерживающую повязку только чтобы принять душ и все равно стараясь не слишком заметно морщиться всякий раз, когда Саше требовалась помощь с перемещением в пространстве. Одновременно Фома встретился с одной из посоветованных Грейс медсестер: Кэтрин оказалась чуть старше его самого, родилась и выросла в Брин-Мор; пятнадцать лет она проработала в крупном травмацентре, прежде чем ее навыки стали доступны пациентам исключительно в частном порядке. Фома, конечно, копнул глубже и узнал, что в декабре восемнадцатого года старший сын Кэтрин пострадал в автокатастрофе, тяжело искалечившей его, и спустя три месяца скончался в реанимации после сестринской ошибки, которую так и не смогли доказать. Проиграв суд, Кэтрин оставила государственную больницу и перешла в профильное агентство, где в основном специализировалась на круглосуточном уходе, однако после рождения второго внука сосредоточилась на более коротких визитах к пациентам. Фому здорово беспокоил этот момент, однако Кэтрин убедительно объяснила, что подопечные всегда стояли у нее на первом месте, но работа по несколько суток без сна начала нехорошо влиять на ее способность оказывать непревзойденный уход, вынудив сократить рабочие часы. На миг Фома ей позавидовал: у него-то такой возможности не было, но аргументы Кэтрин его более чем устроили, а к ней самой спокойно отнесся Саша: может быть, потому, что чертами лица она чем-то напоминала ему маму – сходство определенно имелось, но Фома старался не зацикливаться. Главным было то, что он теперь мог трижды в неделю, вечером, оставить Сашу с надежным человеком и съездить в ближайший спортивный центр с бассейном, для чего Фоме пришлось озаботиться приобретением гидрокостюма, чтобы не светить шрамами – и стараться не засыпать в машине на крытой парковке: он пару раз задремывал, но быстро приходил в себя – это не стало бы панацеей от его боли, Фома нуждался в плавании. Вода помогала во всех смыслах: не только расслабить тело, скрадывая его вес, но и привести в порядок голову; с первым же гребком Фома переключался, словно оказываясь не в пятидесятиметровой чаше местной плавательной школы Друид-Хиллс, но в бассейне закрытого клуба-усадьбы на Крестовском острове, куда приезжал едва ли не по ночам и бороздил дорожку до тех пор, пока не заканчивались силы – и мысли, чтобы потом вернуться в «Три кабана» и вытянуться на узкой кровати, спрятанной за фальш-панелью в кабинете. Иногда его там ждал Паша, никогда не совавшийся в бассейн, оставляя ту территорию только для Фомы, который всем сердцем жаждал моменты, когда он, вымотанный, со все еще влажными после душа волосами и отголосками солено-хлорного запаха очищенной воды на коже, заходил в небольшую комнатку и оседал на постель, укладывался головой на колени Паше и сжимал в своих ладонях его руку – одну, второй Паша поглаживал его по виску, по щеке, обводил гнетущие круги под глазами, трогал уголки губ, целовал мягко, потом снимал с Фомы костюм слой за слоем, следом раздевался сам, и они спали вместе, иногда через будильники, только бы побыть вдвоем. В Атланте же бассейн оказался спасением и проклятием одновременно, позволяя ненадолго забыть о тщательно структурированном и распланированном, но все же логично непредсказуемом хаосе, в котором обитал Фома, однако, стоило ему оказаться за пределами воды, как реальность спешила напомнить о себе во всей полноте. Вечером одиннадцатого мая Фома вернулся с тренировки, Кэтрин отчиталась ему о Сашином состоянии – более чем удовлетворительном, - и уехала, однако немногим позже полуночи Фоме пришлось везти Сашу в приемное отделение Эмори: из-за акинетико-ригидного синдрома у него были определенные сложности с пищеварением, способные проявиться в один момент на фоне, казалось бы, благополучия, и в ту ночь они не разрешились усилиями Фомы. В больнице Сашу понаблюдали до утра после того, как добились полного облегчения, и отпустили домой с ворохом рекомендаций, новыми рецептами и в очередной раз побывавшим на крыше Фомой, белки глаз у которого подернулись плотной насыщенно-красной сетью расширенных капилляров, впереди еще предстояла дорога до коттеджа через аптеку в соседнем корпусе, и Фома, как мог, смаргивал усталость, что-то даже говорил Саше, желавшему поскорее оказаться дома, в своей кровати, но мысленно снова и снова повторял слова Грейс: случившееся нельзя было предсказать, он ничего не сделал неправильно, наоборот, старался, как мог, этого избежать. Погруженный в столь нелегкие мысли Фома и не вспомнил бы о своем дне рождения, но в больнице отдельно вели календарь важных дат своих пациентов и их родственников, а у Фомы даже в паспорте Штатов стояли настоящие день и месяц появления на свет, отличался год – здесь он был на две весны моложе. И перед тем, как Фома выкатил коляску с Сашей за раздвижные двери приемного покоя, к ним подошли две медсестры, извинились, понимая, что момент был не самым удачным, что они и объяснили, но все же тепло поздравили Фому и вручили ему пакет с подарком и убранный в пластиковый контейнер кусочек мягкого муссового торта. Совершенно потерянный, Фома ошарашенно поблагодарил сестер, а уже оказавшись в машине, приткнул на зарядку неожиданно разряженный телефон, оживший спустя пару минут и вываливший на экран блокировки уведомления о сообщениях и электронных письмах с поздравлениями, в основном от деловых партнеров; Фома ответил на них стандартной единой рассылкой с витиеватым «спасибо» на официальном языке, разве что ответное СМС для Грейс написал сам и, поддавшись порыву, открыл архив диалога с Пашей, выбрал поиск по словам и быстро нашел прошлогоднее сообщение. Они не увиделись тогда, Паша был занят чем-то, связанным с погубившими его Архитекторами, а Фома весь день провел на встречах, без двадцати полночь только бросил одеяло на пол в собственной спальне и лег сверху, застонав сквозь зубы от стиснутых болью шеи и надплечья. Выпитые пригоршней таблетки еще не начали действовать, Фома мелко растирал сведенные мышцы, вздрагивая от своих же прикосновений, но на сигнал поступившего сообщения отреагировал сразу, как чувствовал: Паша написал тогда, что был весь день без связи, пожелал всего привычно-необходимого, сухо и коротко, но добавил «я попозже заеду, отметим», и Фома, сорвано дышавший на полу, все же смог улыбнуться, когда под сердцем потеплело от Пашиного обещания. Однако он так и не заехал, чтобы они могли посидеть только в компании друг друга, выпить, чуть-чуть поговорить и оказаться в постели, отдохнуть вместе, даже без слабых намеков на большее, и Фома не мог потом не думать: надо было силой отобрать Пашу у его службы, невзирая ни на что: ни на собственные проблемы с Рыбаковым, ни на Пашины дела. Кто знает, может, этого хватило бы, чтобы Паша не поставил на кон всё, расстреляв генерала, а потом не выхватил пистолет прямо перед офицерами спецотряда, вынудив их открыть огонь, и не оказался бы посечен из автоматов, оставив Фоме разверстую воронку там, где было сердце. Может быть, любви Фомы оказалось недостаточно, чтобы удержать Пашу от непоправимого – или же Паша прекрасно знал, как сильно он дорог и любим, и все равно сознательно сделал каждый свой самоубийственный шаг. Не случись их, Паша уцелел бы – а Саша не пострадал, и эта мысль вернула Фому в настоящее, где он сидел, вцепившись в телефон, снова и снова пробегая глазами по строчкам сообщения, отправителю которого больше не было суждено ничего написать, и это едва не довело Фому до отчаянного воя: «почему ты меня покинул?» - он не понимал, всей душой до сих пор не мог осознать, как Паша решился столь жестоко оборвать свою жизнь, но ответа не было, как и всегда. Фома с трудом заставил себя убрать телефон в держатель и едва смог продышаться, грудь ему сдавило, воздуха перестало хватать, однако приступ оборвался от внезапного звука позади: у Саши тогда появился еще один планшет, на котором тоже были подписанные карточки, но электронные и озвучивавшиеся при нажатии. Механический голос выдал «поехали домой» и «пожалуйста»: Фома обернулся к Саше, тот тревожно смотрел в ответ и еще раз ткнул в «пожалуйста». Опомнившись, Фома выговорил «прости, сейчас поедем», наблюдая в зеркале заднего вида, как Саша едва кивнул после паузы и только после этого прикрыл глаза, продремав всю дорогу дома. Фома как раз повернул к воротам, когда увидел возле них красную хонду – машину Кэтрин, возле которой стояла она сама и приветственно помахала рукой. Фома нажал на пульте кнопку открытия ворот, но заезжать не стал, вышел к Кэтрин, машинально поздоровавшись, но не сразу сообразив, что на дворе утро, никак не вечер, и расстались они не далее, чем вчера; однако разгадка оказалась нетрудной: у Кэтрин был определенный доступ к Сашиной электронной карте, чтобы она могла заполнять дневники в отсутствие Фомы и при необходимости сверяться с назначениями. Госпитализации там тоже отражались, понятное дело, и Кэтрин узнала, что Саша попал в больницу: Фома, тем не менее, мысленно предполагал, что здесь не обошлось без Грейс, в чем еще он больше уверился, когда Кэтрин предложила присмотреть за Сашей хотя бы несколько часов, чтобы Фома мог отдохнуть, и отказалась брать за это плату: как она сама сказала «пусть будет моим подарком» - лучшим, на самом деле, из возможных: бессонная тревожная ночь тянула за собой мигрень, словно тяжелую грозовую тучу, Фоме действительно нужно было выпить таблетки и поспать, но тот же страх, терроризировавший его после Сашиной пневмонии, не позволял расслабиться. После того, как уже чисто вымытый и переодетый в домашние вещи Саша был устроен в кровати, Фома в три приема опустился в кресло рядом, не в силах достаточно контролировать движения, и растер висок и глаз стиснутыми в кулак пальцами, надеясь, что принятые пару минут назад лекарства успеют помочь: он уже ощущал нехорошую пульсацию глубоко в голове и мелко накатывающую тошноту, думал было сделать себе укол, однако Кэтрин спросила, что он уже принял, и нахмурилась, услышав ответ; поинтересовалась дозировками – на что Фома криво усмехнулся и промолчал. Кэтрин не позволила ему догнаться больше никаким препаратом, принесла подушку и плед, после чего немного опустила спинку кресла и выдвинула длинную подставку для ног, невзирая на возражения Фомы, и велела ему отдыхать, пообещав, что присмотрит за Сашей. Фома думал – не сможет, просто не заснет, но сбой в привычном распорядке выбил его из нездорового цикла, в котором попытки поспать были тесно связаны с ночным временем, переполняющей тревогой и подскакивающим пульсом на каждый казавшийся нехорошим звук с Сашиной стороны, но в то утро разум несколько растерянно пытался осознать, почему на часах девять тринадцать, а Фома вместо того, чтобы готовиться выезжать в Декейтер вместе с Сашей, лежал, накрытый гладким пледом, и смотрел, полуприкрыв слипающиеся глаза, как Кэтрин прикатила себе второе кресло, мягко проскользившее по полу, и села рядом с кроватью уже заснувшего Саши, сбоку от Фомы, чей взгляд она почти сразу поймала и одними губами произнесла «отдохните, я никуда не уйду». На самом деле Фома едва ли мог продолжать бороться с самим собой, заставляя измученное тело бодрствовать; присутствие Кэтрин не избавляло его полностью от постоянного беспокойства, но дарило достаточное облегчение от близости обученного человека, способного отследить состояние Саши и оказать ему помощь в экстренной ситуации. Однако Фома всё равно не мог мгновенно провалиться в сон, его словно удерживало чем-то в осознанной реальности, заставляя вслушиваться чутким ухом в каждый Сашин вдох, выдох и несколько напряженный звук, с которым тот сглатывал слюну, но, когда начали действовать выпитые таблетки, постепенно избавлявшие от боли, Фома все же заснул: не колыхался в неглубокой полудреме, едва ли не вздрагивая от малейшего шума, а по-настоящему провалился в сон, словно все внутренние рубильники, даже резервные, оказались переведены в выключенное положение. Впервые за последние четыре недели Фома проспал несколько часов – подряд и без кошмаров, что после пробуждения ощущал чем-то поистине поразительным, на грани с фантастикой: без Кэтрин он промаялся бы до конца дня с неприятно тяжелой головой, загруженной несколькими лекарствами, дозировок которых хватило бы, чтобы не мучиться от приступа мигрени в полной его силе, но они не избавили бы Фому от последствий проведенных в больнице часов: страха за Сашу, не позволявшего закрыть глаза, в сочетании с почти отчаянной необходимостью отдохнуть, чего Фома не смог бы себе позволить и в итоге снова довел бы себя до беды. Но Кэтрин буквально спасла его своим приездом: она присмотрела за Сашей, проснувшимся в итоге раньше Фомы и не пожелавшим больше лежать в постели, накормила его обедом вместе со всеми нужными препаратами и сидела вместе с Сашей в соседней комнате, пока тот увлеченно собирал конструктор за столом, а Фома пришел к ним в начале третьего, пусть растирая лицо и широко зевая, но не испытывая ставшего привычным ощущения, словно он вот-вот потеряет сознание от изнеможенности. Это только подтвердило всё то, что Грейс сказала еще в апреле: если Фома не мог нормально спать по ночам, ему жизненно необходимо было организовать себе возможность отдыхать в другие часы, что снова упиралось в график Сашиных занятий, вокруг которых был выстроен распорядок дня, а на тот момент не существовало варианта, в котором Фоме не надо было вставать по утрам, как часы, с понедельника по воскресенье, едва ли не бессознательно включаясь в рутину, и отвозить Сашу в Шепард, – а там не сидеть в углу и не подпирать стену, но участвовать в каждом процессе. Случались моменты, когда Фоме всем сердцем хотелось остановить время, чтобы ничего не происходило и он мог забиться в угол, чуть-чуть выдохнуть, отлежаться в конце концов – настолько он был вымотан морально и физически. Плавание немного помогало сбить заезженный сценарий, однако после него становилось хуже: Фома возвращался в машину после тренировки и не мог заставить себя вставить ключ в зажигание, оцепенело сидел, невидящим взглядом смотря прямо перед собой, или по дороге домой не мог отделаться от мысли, что стоит ему сильнее нажать на педаль газа, а потом вывернуть руль, чтобы внедорожник швырнуло в дерево или отбойник, то всё закончится, и где-то там, между мирами, он встретит Пашу. От этого понимания непостижимым образом становилось легче: потому что Паша уже ждал его, Фома точно знал, им предстояло увидеться – как же иначе? – а значит он мог прожить еще один день, протащить себя сквозь него, чтобы Саша не оказался брошен на чужих людей – с таким же успехом Фома мог убить его собственными руками. Саша едва ли перенес бы очередную смерть близкого человека, скорее всего сильнее замкнулся бы и получил сильнейший откат в восстановлении, усугубившуюся деменцию, которая отняла бы у него с таким трудом наработанные навыки; приступы бы тоже участились, и Саша погиб бы от одного из них, либо же оказался в медицинской коме, из которой не смог бы выйти. Перспектива была более чем трагичной, однако её осознание никак не помогало Фоме справиться с усталостью, недосыпом, страхом за Сашу и мыслями о самоубийстве – ставшими постоянными, словно включенное на фоне радио, но Фома находил в них странное успокоение: особенно когда совсем не мог отдохнуть ночью, едва не задыхаясь от тревоги. Единственное, что у него получилось, так это попросить медсестер Шепарда почаще заглядывать к ним во время Сашиного тихого часа, когда и сам Фома старался подремать, однако вторая половина мая выдалась такой, что пропустить начало приступа у Саши он боялся сильнее: шли дожди, количество осадков в два раза превысило норму; город задыхался от жары и влажности, которые сами по себе были значительным триггером для припадка, поэтому Фома приложил все усилия, чтобы Саша по минимуму проводил на улице: они перемещались только между домом и больницами, где были сложные системы климат-контроля, в том числе в крытых зонах, выделенных для прогулок. Фома думал было временно отказаться от плавания, чтобы не оставлять Сашу ни на минуту, но спустя две пропущенные тренировки вскинулся посреди ночи от боли – такой, что он не мог ни лежать, ни сидеть: бродил по коридору, прижав руку к телу и срываясь на едва слышные постанывания, пока не подействовали уколы. После этого Фоме окончательно стало ясно: как прежде игнорировать собственное здоровье не выйдет, и ему пришлось заново договариваться с Кэтрин о визитах - она совершенно точно ожидала чего-то подобного, сказав во время звонка, что специально не занимала «Сашины» вечерние часы в своем рабочем графике: небольшое облегчение для Фомы, которому бассейн перестал дарить привычный покой, даже недолгий. У него не получалось больше отпустить себе и просто плыть, мысли были только о Саше: не стало ли ему плохо, не случился ли у него новый приступ, и Фома едва сдерживался, чтобы не проводить все время тренировки, сидя на борте и отчаянно проверяя сообщения и звонки от Кэтрин, уведомления от датчиков припадков и записи домашних камер - с таким же успехом он мог вовсе не покидать дом, что привело бы к прежнему результату: боли, сравнимой с пыткой, поэтому Фома был вынужден заставлять себя проводить полтора часа в воде, лишь изредка отвлекаясь на телефон во время коротких периодов отдыха, пусть разум и протестовал, требуя контролировать каждый миг, чтобы избежать возможного несчастья, и Фома огрызался сам на себя, затыкая внутренний голос, чтобы не прерывал тренировку. Это помогло, физически Фоме стало полегче, о больном плече он толком не вспоминал, но на душе у него не было спокойно – и Саша чувствовал его состояние, пусть и не понимал причину: он то и дело говорил или показывал на карточках «ты грустный», иногда спрашивал «у тебя болит голова?», и Фома не отмахивался и не лгал, зная, что Саша боится его приступов мигрени: объяснял про разное настроение на примере самого Саши – тот ведь тоже не всегда веселился и радовался, правда? – с чем Саша соглашался, но Фома продолжал видеть в его глазах отголоски собственного беспокойства, которое у него не получалось скрывать до конца при каждом взгляде на Сашу.