То, что нас связывает

      Тем вечером в Эмори, когда нелёгкий и очень рано начавшийся день остался позади, успевший уложить Сашу и принять душ Фома вдруг почувствовал себя откровенно загруженным, с болью в висках, учащенным дыханием и вернувшейся дрожью, быстро перекинувшейся с пальцев на всё тело. Фома беззвучно осел на свою койку, с трудом сдержавшись, чтобы не захрипеть от страха, распространявшегося ледяной волной по телу, кое-как сбросил кроссовки, смяв задники, и неловко завалился боком на кровать, подобрав ноги, с единственной мыслью «только не снова», однако, с удивлением ощутил, как в ответ на изменение положения тела у него начало успокаиваться надсадно колотившееся сердце, а уставшие мышцы постепенно теряли напряжение, гася вслед за этим дрожь. Фому неумолимо потянуло в сон, которого он старался избежать, собираясь подремать ночью в разложенном кресле рядом с постелью Саши, привычно контролируя его, однако вошедшая в палату медсестра, Луиза, оказалась не в восторге от такой идеи и не позволила Фоме даже сесть. Он возразил, что не собирается падать в обморок — весьма сильное заявление, учитывая, что накануне Фома большую часть времени провел в кровати, от которой не стали убирать кардиомонитор, пригодившийся в очередной раз. Однако давление у Фомы оказалось разве что чуть выше его личной нормы, не выскочив за общепринятые границы, но на мониторе не вырисовалось семьдесят на сорок, а то и более низкие цифры, которые Фома наблюдал последние несколько дней — если, конечно, находился в ясном сознании, — потому и почти отчаянно попросил Луизу не сообщать о случившемся ни дежурившему в ночь врачу, ни доктору Мэдисон утром, на что Луиза покачала головой, сказав, что хотя бы доктор Мэдисон должна знать, раз уж Фома был её пациентом, пусть неофициально. Поспорить с этим было трудно — и сил у Фомы не осталось, он моргал с трудом: тело требовало покоя; Луиза помогла ему лечь удобнее, устроив валик под ноющей рукой — до Фомы только тогда дошло, что Луиза и была той самой медсестрой, ухаживавшей за ним бессознательным и видевшей его перекрытое шрамами тело. Тем вечером она пообещала Фоме, что присмотрит за Сашей до утра: Фома попробовал было возразить: дернулся, пробормотал «я сам», но голос у него съехал до едва разборчивого шепота, а руки и ноги плохо слушались. Луиза бережно придержала его за плечо, поправила одеяло, заново подоткнув края, и попросила «отдохните, я буду здесь»: Фома тяжело вздохнул, но провалился в сон раньше, чем успел снова разозлиться на самого себя за эту беспомощность, о которой толком не вспомнил утром, когда проснулся сам, без будильника, за час до Сашиного подъема, чуть более бодрым и горячо поблагодарил Луизу, негромко рассказавшую ему о том, как прошла ночь у Саши. И что-то дернуло Фому сказать, что после выписки им обоим будет очень нужен помощник дома на первое время, а договориться с уже знакомыми медсестрами не получилось. Луиза беспокойно глянула на него, с искренним сопереживанием выговорив «если бы я только могла помочь», что было вполне очевидным согласием, и в голове у Фомы закрутились шестеренки, пусть без обычной легкости, с некоторым скрипом, но план начал вырисовываться весьма четко, отчего Фома с долей облегчения произнес «вообще-то можете». Ничего больше сказать он не успел, его вдруг окликнули: Фома обернулся и увидел доктора Мэдисон — она коротко извинилась, что перебила, и попросила Фому пройти вместе с ней в комнату для консультаций: он здорово напрягся, однако доктор Мэдисон быстро добавила «по поводу вас, не Саши», — Луиза явно успела рассказать ей, что Фоме было плохо накануне, и он вполне конкретно предполагал, что именно услышит. «Вам нужно бережнее относиться к себе, хотя бы первое время», напомнила доктор, а Фома мысленно продолжил: «и не пытаться теперь заново впрячься во все дела сразу, не успев толком прийти в себя». На волне этого через несколько часов Фома и пошел договариваться к руководству отделения, чтобы Луизу временно освободили от обязанностей в больнице, на две недели после Сашиной выписки: семь дней спокойного периода для Саши и еще семь, чтобы он познакомился с новыми медсестрами. Фома знал — ему не откажут, статус крупного донора позволял многое, особенно учитывая внеочередное пожертвование фонду, результатом которого стало изменение штатного расписания, включавшего теперь отпуск одной из медсестер, и Фому слегка подотпустило от понимания, что Саша все равно будет присмотрен, даже если ему самому действительно потребуется отдыхать больше обычного. Хотя в случае Фомы правильно было думать не «если», а «когда», и оставшиеся до выписки несколько дней это подтвердили: к вечеру Фома выматывался так, что ни о каких ночных бдениях и речи не шло, — едва он успевал уложить Сашу, как его снова и снова перекрывало дрожью, прекращавшейся только в покое, а накатывавшая усталость не позволяла бодрствовать дальше. Фома все еще недостаточно восстановился, и тело не стеснялось напомнить ему об этом, как бы он ни старался отмахнуться, сцепить зубы и жить дальше, словно ничего не происходило, — главным образом для того, чтобы не пугать Сашу, который и так продолжал переживать, что Фоме снова будет плохо. Для Саши эта госпитализация морально прошла тяжелее прежних, за что Фома себя винил, боясь и представить, что почувствовал Саша, пришедший в себя после приступа и сложных лекарств, и обнаруживший, что возле него дежурят медики, а не Фома, который появился у Сашиной постели позже, бледный до синевы и совсем слабый, поэтому не было ничего удивительного в том, что Саша то и дело с тревогой заглядывал ему в глаза, хватался за руку или край одежды, а по вечерам спрашивал «ты же будешь здесь, когда я проснусь?», и Фома повторял «конечно, буду», пусть всё внутри него болезненно сжималось. Ему хотелось верить, что вне больницы Саше станет полегче, дом у него гораздо меньше ассоциировался с нездоровьем единственного близкого, и утром в день выписки Фома впервые за долгое время открыл глаза с невесть откуда появившейся и едва ощутимой, но всё же надеждой на то, что за пределами стен Эмори, в уютном коттедже, Саша сможет немного выдохнуть. Однако то, что они вдвоем были в достаточно удовлетворительном состоянии, чтобы покинуть клинику, во многом оставалось заслугой единственного человека, которому Фома хотел еще раз сказать спасибо. Несмотря на ранний час, доктор Мэдисон уже была в комнате, отведенной под рабочую зону врачей, куда Фома постучал и дождался приглашения войти, прежде чем открыл дверь. Доктор трудилась за компьютером, что-то быстро печатая, но подняла голову и с улыбкой произнесла «доброе утро, Томас»; Фома поздоровался в ответ и шагнул ближе, начал было: «хотел вас поблагодарить…», но доктор Мэдисон прервала его мягким «ну что вы» — это был не первый раз, но Фома всем сердцем ощущал потребность выразить свою признательность и перебил доктора, сказав «вы спасли и Сашу, и меня, мы оба вам обязаны жизнью». Это невозможно было переоценить, однако доктор Мэдисон вдруг встала навстречу Фоме и произнесла, глядя ему в глаза: «это моя работа», — без всякого кокетства, она искренне верила в то, что говорила. Таких людей Фома ценил: свято преданных своему делу профессионалов, одним из которых являлся и он сам, пусть в другой сфере, но чужую самоотверженность безмерно уважал и всегда старался поддержать. Однако Фома осторожно узнал: доктор всегда отказывалась от любых подарков, кроме рисунков и поделок своих пациентов, не более того, а Фоме хотелось хотя бы попытаться немного облегчить непростой врачебный труд, принести более ощутимую пользу, но без официоза и взаимодействия с фондом — и вдобавок не услышать категорический отказ. Поэтому Фома протянул руку, невольно заставив доктора Мэдисон повторить жест, и вложил ей в ладонь небольшую прямоугольную карточку — белую визитку на плотной бумаге, нарочито лаконичную: только инициалы и номер телефона; стандартный шрифт без засечек, простые ровные буквы и цифры, никакой вычурности. «Если что-то понадобится этому отделению или вам лично, что угодно, просто позвоните», негромко произнес Фома, на что доктор покачала головой, но он накрыл ее руку второй своей ладонью, не позволив выпустить визитку из пальцев, и продолжил: «Пожалуйста. Это меньшее, что я могу сделать». Они все еще смотрели друг другу в глаза, и на пару мгновений это было интенсивно настолько, что Фома едва не отвел взгляд, но сдержался, пока не почувствовал, как теплые пальцы в его ладони сильнее сжали визитку. Фома тут же отступил назад, выпустив руку доктора, и чуть громче сказал «спасибо», приподняв уголки губ, прежде чем развернулся и вышел в холл. В спине ему долетело тихое «Томас…», но Фома не стал оборачиваться. Он увидел доктора Мэдисон снова немногим позже, она пришла их проводить: после того, как еще раз осмотрела Сашу и официально выписала, а с Фомой напоследок опять проговорила расписание консультаций, чуть изменившиеся требования к ведению дневника приступов, обновленный график приема лекарств — и то, что самому Фому надо было поберечься, но это предстояло проконтролировать Луизе, которая должна была приехать в коттедж чуть позже днем. Фома сказал «вдвоем мы точно справимся», на что доктор Мэдисон кивнула и тихо произнесла, чтобы не потревожить задремавшего в своем кресле Сашу: «я знаю, вы прекрасно заботитесь о нем, но, пожалуйста, не забывайте о себе. Вы очень нужны Саше, помните об этом». Словно Фома мог забыть, однако он понимал, о чем говорила доктор, и так же едва слышно ответил «буду стараться». Доктор Мэдисон дошла с ним до лифтов и стояла рядом, пока Фома не закатил в кабину кресло — Саша даже не пошевелился, — и попрощалась коротким «до свидания, Томас», им уже в пятницу предстояло созвониться через медицинский портал и обсудить Сашино самочувствие. Фома выговорил «до встречи», и двери лифта закрылись с мягким звуком. До Фомы дошло у самого дома, когда вслед за внедорожником сдвинулась и поехала в сторону створка ворот, а Фома ровно в этот момент ощутил, словно недостающий кусочек пазла встал на место. Он всегда был до крайнего чуток к окружающим людям, умея распознавать малейшие оттенки эмоций, а здесь не замечал очевидного — с самого ноября, с первой встречи, когда после объятия что-то словно стало подрагивать в воздухе, тянулось незримой нитью, с одной стороны становившейся всё крепче, но Фома оказался потрясающе глух к чужому сердцу, потому что своё собственное, израненное, больше не был готов открыть ни единой живой душе. Печальное осознание заставило его тяжело вздохнуть и зажмуриться на миг, чтобы потом встретиться взглядом с Сашей в зеркале заднего вида: тот неловко нажал на одну из карточек в планшете перед собой, чтобы механический голос спросил «что с тобой?», но Фома покачал головой, прежде чем сказал: «ничего, Саш, задумался» — меньше всего ему хотелось беспокоиться из-за чужой невзаимной симпатии. Фоме в конце концов и без того хватало забот, в основном связанных с Сашей, однако его собственное состояние напоминало о себе, нисколько не стесняясь. Сон оставался проблемой: Луиза сразу предложила взять на себя ночное дежурство, которое Фома не хотел отдавать как самое непредсказуемое время, пусть в больнице вынужденно пришлось, однако он надеялся, что все-таки сможет справляться с усталостью в конце дня, чтобы мир вернулся на круги своя, как и было до госпитализации. К счастью для Фомы, прекрасно понимавшая всё это Луиза в первый же день осторожно напомнила ему, что прежний режим, в котором он толком не мог отдохнуть, и довёл его до обмороков, капельниц и совсем не иллюзорного шанса оказаться в психиатрии, одновременно лишившись возможности ухаживать за Сашей: последний пункт был единственным действующим на Фому аргументом, с которым он не мог поспорить. Ему не нужна была помощь в течение дня, сил у Фомы хватало, чтобы справляться с рутиной и не пугать больше Сашу своим нездоровьем, но к вечеру у него откровенно садились батарейки, несмотря на то, что они не выбирались никуда дальше двора, чтобы не спровоцировать у Саши новый приступ. Фома не ездил и в бассейн — меньше всего ему хотелось покидать дом, заставить Сашу переживать, поэтому вместо плавания у него случился очередной визит врача из Бетесды, прилетевшего с хитрой комбинацией лекарств: часть препаратов была сделана на основе сыворотки крови самого Фомы — так восстанавливали спортивных лошадей с поврежденными сухожилиями, позволяя им вернуться к престижным стартам, что уж говорить о человеческих травмах, но Фоме такой метод только уменьшал затаившееся глубоко под рубцовой тканью воспаление и снимал боль: достаточно для того, чтобы он не загнулся от обострения в отсутствие тренировок. Врач все равно ворчливо напомнил: это не панацея, на что Фома, медленно приходивший в себя после мучительных уколов, скрипнул зубами и огрызнулся — «сам разберусь». Необходимость прилагать очередные усилия ради собственного здоровья выводила его из себя; Фома хотел заниматься Сашей, а не выискивать способы существовать без боли и слабости, и с трудом скрывал полыхающую внутри ярость, когда его планы в очередной раз летели к чертям, однако окончательно сорваться Фоме не позволял снова и снова звучавший в голове Пашин голос: это короткое, практически просящее «Лёх» и «не надо», когда подсознание старалось уберечь Фому от неосмотрительного слова и действия, а сохранившийся в глубине его разума отпечаток Пашиной личности оставался единственным, кому это было под силу. Фома цеплялся за него, последнее напоминание о том, что под личиной Томаса Фергюсона, где-то глубоко внутри он все ещё оставался Лёшей, которого, казалось, похоронил в тот момент, когда на Смоленском кладбище два гроба были опущены в свежие могилы, забрав с собой часть Лёшиной души и оставив его с невидимой постороннему глазу рваной раной в сердце — которая по всем прогнозам должна была привести к неминуемой гибели, но Фома упрямо держался. Первая неделя дома выдалась трудной — для него; Саша же постепенно приходил в себя после госпитализации, спал больше обычного, всё так же неохотно ел и по утрам был заметнее скован из-за новых препаратов, однако ничего из этого не стало неожиданностью, сценарий восстановления был прежним: контролировать состояние и соблюдать график приема лекарств, тщательно вести дневники, избегать триггеров, продолжать занятия — и не унывать, конечно. Последнее преимущественно относилось к Фоме, изо всех сил державшемуся в течение дня, чтобы только Саша ни на миг не усомнился, что с ними двумя всё, насколько возможно, в порядке; и они дома, в безопасности, но по вечерам Фома дожидался, пока Саша не заснет, внимательно вслушиваясь в его дыхание и всматриваясь в лицо, прежде чем опускал взгляд на собственные руки, дрожь в которых словно ждала, пока он лишится возможности отвлечься, чтобы напомнить о себе трясущимися пальцами и потоком накопившейся усталости. У Фомы физически не получалось не спать по ночам: вернее, его мозг отказывался поддерживать состояние дрёмы, утягивая сознание в вязкий омут, как бы Фома ни старался остаться на поверхности. Сложностей добавили и обколотые спина с правым плечом: снова сложная поддерживающая повязка-ортез, снимать которую можно было только в душ; никаких рывков и неосторожных движений — но мышцы все равно ныли каждый раз, когда Фома возился с Сашей, однако к этому он быстро привыкал, смиряясь с дискомфортом, а вот невозможность лежать на спине и правом боку стала неприятным осознанием, о котором Фому предупреждали: уколы были сильно сложнее давнишних, первых, и игла вводилась глубже, но знание не облегчало сон — исключительно на левом боку. На животе Фома не мог спать еще со времен своего первого серьёзного, совсем старого ранения, обычно укладываясь на спине, но и этот вариант отпадал, в комплексе вынуждая Фому смириться с тем, что время отбоя у него — пока что — наступало сразу после Сашиного, и Луиза помогала ему устроиться в кровати с длинным валиком за спиной, не позволявшим перевернуться, и небольшой подушкой под правой рукой — которую Фома в идеале должен был держать в слинге дней шесть, что практически полностью выключило бы его из ухода за Сашей, поэтому он обходился ортезом и теплыми компрессами, и всё равно просыпался одновременно с мышечными спазмами, спутниками постоянного стресса. Раннее засыпание у Фомы коррелировало с временем подъема, поэтому в половине пятого он сменял Луизу, раз за разом предлагавшую ему хотя бы подремать еще немного, её саму не напрягали ночные дежурства: сова по натуре, Луиза могла неглубоко спать, продолжая реагировать на самые слабые шорохи с Сашиной постели, но не заходясь от тревоги, которая к утру оставила бы её совершенно разбитой. Фома так тоже умел — до ноября, после которого потерял всякий покой, а в июне, в ставшем родным большом коттедже, старался радовать хотя бы тому, что засыпал без снотворных и предшествующих им непонятных приступов слепой паники — слабое утешение, однако Фома учился довольствоваться малым не только в отношении Сашиного прогресса, с темпом которого постепенно свыкся, но и своего состояния, которое в любом случае занимало его сильно меньше, чем Сашино. К ним на дом приезжал медбрат из Эмори, чтобы взять кровь: у Саши строго контролировали печеночные и почечные показатели, которые могли ухудшиться после госпитализации и новых лекарств, поэтому Фома смог слегка выдохнуть только после планового видеосозвона с доктором Мэдисон — она поспешила успокоить Фому, сразу сообщив, что результаты исследований в пределах Сашиной нормы, и что, судя по дневникам, в целом дела идут неплохо. Однако сразу после этого доктор заметила повязку на плече у Фомы, несмотря на его просторную футболку вместе с накинутой сверху рубашкой, и не преминула попенять ему на заброшенные тренировки, прежде чем аккуратно поинтересовалась, как у него со сном, — Фома осёкся, замолчал на минуту, прежде чем спросил, как долго, по мнению доктора, он будет чувствовать себя настолько вымотанным по вечерам. Доктор не стала спешить с ответом, осторожно спросила об отдыхе в течение дня, о еде, о моральном самочувствии и полудюжине других вещей, на что Фома криво усмехнулся и покачал головой. Во взгляде доктора Мэдисон читалось «я так и думала», но она решила не допытываться и не читать лекцию — в конце концов они с Фомой всё обсудили еще в Эмори, но пользы оказалось немного, — разве что настоятельно рекомендовала не отказываться от помощи медсестер, особенно если Фоме полегчало бы, даже слегка. Но Фома и не собирался, главным образом от страха перед тем, что Саше станет плохо ночью, а он проспит — это приходило к нему в ставших регулярными одинаковых кошмарах, из-за которых Фома, собственно, и просыпался рано, с трудом сдерживая крик: тяжело дыша, на неудобном для себя боку и зажатыми мускулами плеча и спины, которые постепенно разминал и согревал, но больше не ложился, предпочитая начать готовиться к новому дню: кроме дел бытовых, рутины, Фома вникал в рабочие вопросы, потому что выпал из всех процессов за время в больнице, параллельно занимаясь тем, что касалось Саши, и к концу первой недели у него уже были кандидатуры новых медсестер, которым предстояло посменно продолжить ночные дежурства вместо Луизы. К их появлению Фома очень осторожно готовил Сашу, опасаясь его реакции, снова и снова объяснял, что он сам от Саши никуда не денется, а медики будут с ними несколько часов: с девяти вечера до семи утра, чтобы они оба могли спокойно отдохнуть, но, даже несмотря на это, Сашина реакция могла быть любой, Фома ожидал чего угодно в диапазоне от протестов до истерики, однако, к его удивлению пополам с облегчением, с Софией и Харриет, прекрасно обученными дипломированными медсестрами из частного центра Авиенны, Саша познакомился точно так же, как в свое время с Грейс — словно всегда их знал. Все же тот факт, что во время госпитализации, из-за состояния Фомы, он контактировал с медперсоналом гораздо больше обычного, сыграл свою роль, но беспокойство, поселившееся после этого у Саши в голове, моментами продолжало проявляться, несмотря на работу с психологом и скорректированные дозировки противотревожных лекарств. Двадцать пятого июня Атланту накрыло отголосками тропического шторма «Берил» — ослабевшего, казалось бы, однако с самого утра начался ливень, а прогноз погоды обещал локальный конец света, окончание которого ожидалось глубокой ночью. В тот день Луиза не уехала домой после своего ночного дежурства, Фома попросил её остаться, понимая, что в противном случае она может просто не добраться к ним вечером, и не прогадал: их заливало дождем, порывы ветра достигали ста километров в час, выворачивая с корнем вековые дубы и ели, обрывая линии электропередач. На Латам-роуд это случилось в начале второго, Саша как раз отдыхал после занятия и не испугался, а у Фомы на телефоне впервые за год ожило приложение, позволявшее управлять резервным генератором, и прислало уведомление о его автоматическом включении. Немногим позже объявили предупреждение о возможном наводнении, дороги были заблокированы упавшими деревьями: Фома внутренне места не находил, переживая, что у Саши произойдет припадок, триггером которого могла стать непогода, а добраться до больницы не получится, но старательно напоминал себе, что он с Сашей не один, с Луизой — профессионалом и специалистом, вдобавок оборудования и лекарств в доме было достаточно, чтобы продержаться до расчистки дорог при самом дурном раскладе, — который не наступил, даже когда вечером ливень перешел в сильнейшую грозу с градом. Наблюдавший из кухонного окна за разгулом стихии Фома на миг ощутил странное умиротворение: в стекла хлестал крупный дождь, перемежавшийся лупившими по земле кругляшками ледышек; над домами вдали сверкала молния, и Фома, как в детстве, считал секунды до раскатов грома — гроза была в пяти километрах от них, озаряя черно-фиолетовое небо зазубренными вспышками. Эта разошедшаяся буря была куда более близка той концентрированной смеси тревоги, боли и страха, в разных пропорциях которой жил Фома, с трудом подавивший тогда желание выйти во двор, под ливень и град, чтобы наконец оказаться увиденным забывшими его небесами. Он едва заставил себя отойти от окна и опустить жалюзи, а через пару часов не мог заснуть, невзирая на давившую грузким комом усталость и тихий полумрак спальни: дом был очень хорошо звукоизолирован, чтобы никакой ураган не потревожил Сашу — который спокойно спал, понятия не имея, что происходит снаружи; Луиза дремала в кресле возле его постели, а Фома стиснул в зубах край подушки: у него не было сил даже держать глаза открытыми, но ворох мыслей не давал и шанса оказаться убаюканным собственной измученностью. Фома не мог перелечь, чтобы не потревожить плечо и спину, которым в течение дня потребовались дополнительные миорелаксанты и болеутоляющие из-за реакции на циклон, не иначе как под влиянием коего Фоме хотелось зайтись глуховатым воем — и оказаться на руках у Паши, тот умело помогал заснуть в тяжелые ночи: прижимал к себе, нашептывал разное ласковое, мягко растирал больные места, если, конечно, был рядом, но его совершенно невероятное чутье раз за разом подсказывало ему, когда Фоме становилось плохо, и Паша приезжал к нему в дом или кабак, иногда под утро, если служба не позволяла вырваться раньше, и бормотал «прости», словно это была его вина, но иногда им обоим везло, и Паша проводил у него всю ночь, укачивал, как маленького, пока боль не уходила. Погрузившись в воспоминания об этих трепетных часах, Фома всё же провалился в сон совершенно незаметно для себя, расслабив пальцы и перестав сжимать челюсти едва ли не до хруста, но от бережного прикосновения к руке вскинулся и сел, не осознав толком, что произошло: в глазах у него стояла сонная муть, тело справа сжимало еще слабым спазмом, а возле кровати Фомы оказалась Луиза, выдержавшая достаточную паузу, чтобы позволить ему прийти в себя, прежде чем сказать: «Саше приснился кошмар, он зовёт вас». Этот момент Фома обсуждал абсолютно с каждой медсестрой: если Саша в нем нуждался, значит Фому надо было позвать, разбудить, откуда угодно выдернуть, для него не существовало ничего «неважного», никаких «мелочей», что бы ни происходило, и в ту ночь Фома сразу же кивнул, хрипло произнес «спасибо» и в три приема поднялся, прижимая правую руку к груди, чтобы сделать четыре шага до кровати Саши: бледного, с влажными ресницами; он был усажен в объятия поддерживающей подушки, не позволявшей ему завалиться набок. Под пальцами у Саши были снятые с планшета карточки: одна с картинкой испуганного человечка, сидящего на постели в пижаме, и с подписью «плохой сон», другая с фотографией Фомы, подписанная его здешним именем. Луиза негромко объяснила Фоме, что Саша проснулся в слезах, с «выключенной» речью, и показал на карточках, в чем дело, а потом положительно отреагировал на холодный компресс как способ переключения и уже мог говорить: у Фомы, как и всегда, что-то дрогнуло внутри, когда Саша одними губами произнес его имя и потянулся к нему рукой, вцепился в ладонь и тихо всхлипнул. Фома бережно обнял его сам, ненавязчиво помогая удерживать голову чуть наклоненной вперед и успокаивая затверженным «я с тобой, всё хорошо», но, стоило Саше шмыгнуть носом, как Фома, не глядя, протянул руку к консоли у изголовья. Луиза подала ему трубку аспиратора уже с нужной насадкой: плач для Саши был риском попадания слёз и слизи из носоглотки в легкие и мог привести к очередной пневмонии, поэтому Фома придержал его за плечо и ласково попросил чуть-чуть потерпеть: Саша знал процедуру, сначала чуть сморщился, но даже не шевельнулся, пока Фома не выключил аспиратор, и снова прильнул поближе. Глаза у него заметно слипались, любой выплеск эмоций забирал у Саши много сил, а восстанавливались они небыстро, и Фома, убедившись, что Саша дышит без хрипов, не позволил ему остаться сидеть, помог опять устроиться на боку со всеми нужными валиками, поправил подушку и задержал ладонь на короткостриженой Сашиной макушке, погладил его по волосам да так и замер, когда Саша чуть слышно попросил «не уходи», едва разомкнув губы, по которым Фома научился читать еще в конце августа — и сразу кивнул, сказал «конечно», проваливаясь в привычный транс, где мир съеживался до мгновенно задремавшего Саши и продолжавшего поглаживать его по голове Фомы, потерявшегося в тихих Сашиных вдохах и выдохах, собственных размеренных движениях. Он так и заснул сидя, благо размеры кровати позволяли привалиться к изголовью, никак не мешая ни Саше — отдыхать, ни Луизе — присматривать за ним, но утро Фома встретил на сорок минут раньше обычного от пробившейся боли, зная, однако, что Саша несколько раз просыпался ночью, видел его рядом и опять засыпал, успокоенный, а значит всё было не зря. Утром двадцать шестого июня они впервые после госпитализации должны были ехать в Декейтер на занятия, однако график ожидаемо сместился: улицы города продолжали расчищать, ликвидируя последствия шторма, Атланта стояла в многобалльных пробках, поэтому Фома с Сашей остались дома, как и Луиза, но она отдыхала в своей части коттеджа, и завтракали они одни. Фома уже убирал со стола, когда, толком не понимая, зачем, поддавшись порыву, спросил «что тебе приснилось ночью?» и не особо ждал ответ, но Саша вдруг нахмурился и свистящим свои шепотом через паузу прошелестел «ты ушел», отчего Фоме горло перехватило: он не стал больше ничего выспрашивать, чтобы не провоцировать у Саши слёзы — или, того хуже, приступ от переживаний, — подсел на стул возле него, дождался неожиданно внимательного, с каплей настороженности, взгляда, прежде чем выговорил «я никуда не уйду. Никогда, Саш» и едва не вздрогнул, когда неловкая Сашина ладонь порывистым движением легла ему на больное плечо. Фома понял его без слов, накрыл пальцы Саши своими и сказал «у каждого человека иногда что-нибудь болит. У меня тоже, так бывает», дождался Сашиного кивка и продолжил «я никуда не исчезну». Несколько мгновений Саша смотрел ему прямо в глаза и с запинкой спросил «обещаешь?» — Фоме не оставалось ничего, кроме как пообещать, в том числе самому себе, что он будет бороться, только бы не нарушить слово, в которое Саша поверил всей душой, и что-то внутри него словно потеряло прежнее напряжение, беспокоившее с больничных ещё дней: Фома видел это по его взгляду, чуть смягчившемуся в глубине зрачков, стоило Саше перестать с прежним усердием отслеживать им присутствие Фомы, его голос и движения, выражение лица, что, однако, не отменяло факт: Фома продолжал оставаться единственным по-настоящему близким Саше человеком, незаменимым в высшем смысле этого слова, и ему искренне хотелось обеспечить для Саши еще одну точку опоры. Поэтому тридцатого июня, во время очного визита в Эмори, Фома попросил доктора Мэдисон подготовить письмо-обоснование необходимости получения для Саши служебной собаки — некоторые бюрократические вопросы всё же нельзя было обойти, но в остальном деньги решали многое. В другой финансовой ситуации ожидание в общей, благотворительной очереди растянулось бы на годы, но для Саши у Фомы не существовало ограничений по средствам, и сроки сильно сокращались, так как речь шла о частном контракте с профессиональным центром, готовящим служебных собак, со специалистами которого Фома к тому моменту общался десять дней, параллельно вчитываясь в профильные статьи и книги, до этого только бегло проглядываемые, однако невыносимо ранние подъемы Фомы приносили очевидную пользу вкупе с его скоростью чтения и восприятия информации: теоретически он понимал, с чем столкнется после появления в доме собаки, но на практике Фома никогда не считал себя ни собачником, ни кошатником, никем. В детстве у него были ручные крысы: любопытнейшие, умнейшие — и наглейшие существа, которых он легко учил трюкам и хвастался во дворе. Паша же откровенно не любил созданий с длинными голыми хвостами, однако они от него были без ума: Фома иногда невольно улыбался от воспоминаний, с каким же мученическим выражением лица Паша замирал, когда приходил тогда еще к Лёше, не Фоме, домой, и крысы принимались скрести прутья клетки с оглушительным звуком, пока Лёша их не выпускал, и они опрометью неслись к Паше, чтобы забраться ему в карман или рукав, посидеть на плече, ткнуться усатой мордой в нос или щеку и выпросить лакомство. Кто-то другой заревновал бы питомцев, но Лёша только смеялся и насыпал Паше в ладонь горсть очищенных семечек, чтобы тот скормил их крысам: Паша едва дожидался, пока когтистые лапки не забирали всё до крошек, и не требовал даже, но просил «убери их, Лёх» — потом перестал, потому что Лёша, к которому «Фома» лет с четырнадцати прирастал второй кожей, в том же возрасте похоронил в роще за котельной последнюю свою крысу и больше никого не заводил: он всё реже ночевал дома, мать у него работала иной раз несколько смен подряд, и им обоим было не до живности, а уж у взрослого Фомы чахли даже кактусы, несмотря на усилия обслуживавшего его квартиры и дома персонала. Поэтому Фома совершенно обоснованно, по его мнению, переживал, что с таким «анамнезом» он попросту угробит собаку, сам того не желая, но и отступать не собирался: его упорство, очевидно сыграло свою роль, потому как процесс не был простым — не только из-за того, что состоял из нескольких этапов с множеством подпунктов, требующих повышенного внимания, но повлияла и погода: июль выдался до невозможности жарким и влажным, побив предыдущие температурные рекорды, вдобавок обрушивая на город нескончаемые ливни. Фома с Сашей почти не выбирались из тщательно регулируемого домашнего климата, чтобы погодные изыски в виде липкого уличного пекла, перемежаемого предупреждениями о возможных наводнениях из-за дождей, не стали триггером для генерализованного припадка: по договоренности с Шепардом специалисты приезжали в коттедж для занятий с Сашей трижды в неделю, в остальное время поддерживая контакт с Фомой при помощи телемедицины, как поступала и доктор Мэдисон в Эмори, которая, кроме контроля Сашиного состояния, раз за разом находила слова, чтобы поддержать Фому — и даже слегка поругать: в бассейн он так и не вернулся, не смог; у него голова шла кругом от тревоги за Сашу и необходимости решать десять дел одновременно, которых могло быть в разы больше, если бы не доктор Мэдисон, по распоряжениям которой, как выяснилось еще в июне, во время Сашиных приступов, случавшихся в больнице еще с прошлого лета, у него правильно собирали и замораживали образцы пота, необходимые, чтобы собака научилась распознавать именно его припадки: доктор Мэдисон работала с непростыми своими пациентами достаточно, чтобы стараться предугадать каждую их потребность, в том числе обучения служебного пса. Если бы не предусмотрительность доктора, процесс сбора образцов занял бы еще не один месяц и пару кубических метров нервных клеток Фомы, вынужденного наблюдать за Сашиными приступами, о которых и должна была предупреждать собака, однако доктор Мэдисон совершила поистине чудо — снова спасая и Сашу, и Фому, который почти отчаянно благодарил её во время видеозвонка: а она мягко улыбнулась, повторила опять: «это моя работа», однако никакое «спасибо» в любой его форме не могло достаточно выразить ту глубочайшую благодарность, которую испытывал Фома, и он поступил как умел: его стараниями еще осенью отделение эпилепсии Эмори получило нужное оборудование для исследований, а в палатах мониторинга буквально за две ночи сделали переоснащение, чтобы они были в полной мере адаптированы по новейшим стандартам для пациентов с тяжелыми патологиями. В июле же профессиональная бригада занялась помещениями медперсонала, отремонтировав как рабочие комнаты, так и помещения для отдыха докторов и медсестер: меньшее, что Фома, как он сам считал, мог сделать для тех людей, благодаря которым Саша получал всю мыслимую и немыслимую помощь. Образцы, необходимые для обучения собаки, улетели с курьером, а видеозаписи Сашиных приступов и периодов «выключений» были отправлены в центр Ultimate Canine, базировавшийся в Вестфилде, северном пригороде Индианаполиса, и занимавшийся подготовкой широкоспециализированных собак, которых кинологи потом буквально настраивали под конкретного пациента. В Сашином случае это требовало ювелирного обучения, но им с Фомой невероятнейшим образом повезло, однако причина была печальной: в центре уже занимались столь тонкой подготовкой одного из своих подопечных, которому изначально предстояло помогать резиденту Белвью, молодому человеку чуть старше Саши, пострадавшему на гоночном треке; травмы оставили его практически с теми же диагнозами, кроме эпилепсии, но с внезапно манифестировавшей сердечной патологией, которая и унесла жизнь парня за три дня до того, как с координатором центра связался Фома. Он не был суеверен и старался убеждать себя, что это не более чем совпадение: отчасти пугающее, однако именно благодаря ему Саше не нужно было ждать несколько долгих месяцев для дообучения собаки, которую оставалось адаптировать к особенностям Сашиного состояния. Обычно это происходило непосредственно в центре, однако отвезти Сашу в другой штат было попросту невозможно: долгая дорога, риск возникновения приступа от стресса, перепадов давления и температуры; недостаточно оборудованный жилой корпус, поэтому Фома пошел по пути наименьшего сопротивления и арендовал один из домов на две цифры номера дальше по улице от их коттеджа для проживания кинолога вместе с собакой на период обучения. К их приезду Фома очень бережно готовил Сашу, рассказывал, что у него появится новый друг по кличке Бейли, который будет постоянно находиться рядом и помогать, но ему предстоит еще немного подучиться делать это правильно, поэтому с ним сначала будет тренер, с которым он будет приходить к ним в дом, однако какой-то там тренер Сашу мало взволновал: его малоэмоциональное из-за скованных мышц лицо отчетливо озарилось, стоило Фоме сказать «собака» — Саша её с детства хотел, но оба родителя у него были против. В семь лет он прожужжал Фоме все уши, что его не любят и не понимают, и что это может быть совсем маленькая собачка, и он сам будет ее кормить и выгуливать — свежо предание, конечно, — так что в этом вопросе Фома в любом случае не собирался идти наперекор Паше с Юлей, понимая, что им для радости только собаки и не хватало. Однако жизнь была крайне интересной штукой и сложилась так, что у Фомы, после его возвращения в Петербург и ставшего общеизвестным воскрешения, загородный дом охраняли не только вооруженные молодчики, но и здоровенная немецкая овчарка, чья кличка не соответствовало ни ее размерам, ни навыкам: пса звали Фунтик. Фома посмеялся, когда впервые услышал это, но забыл все свои весёлость, стоило ему увидеть, как Фунтик играючи роняет на землю присланного сидевшим в застенках Монахом киллера, метя при этом в горло. В отсутствие угрозы Фунтик, однако, был милейшим созданием, плюшевым медвежонком, и души не чаял в Саше, когда тот прилетал из Лондона и всегда старался хоть немного побыть у Фомы: под предлогом навестить крестного, разумеется, но на самом деле предметом интереса был и Фунтик, не считавший оскорбительным для собаки своего уровня подготовки дать лапу или побегать за фрисби, оставив Фоме очень теплые воспоминания о тех днях. Саша, на самом деле, хотел корги — «как у старушки королевы», шутил тогда Фома, но обещал, что, как только Саше станет позволять учеба в университете, они съездят в питомник Твинан близ Ланкашира и выберут щенка. Однако обстоятельства сложились таким печальным образом, что первой Сашиной собакой стал не юный выпускник топового заводчика, а уже взрослый пёс, отличник непростой подготовки, который ранним утром одиннадцатого июля прибыл в Атланту в сопровождении своего кинолога. В аэропорту их встретил один из помощников Фомы и привез в дом: было двадцать минут пятого, и толком не спавший в ту ночь Фома попросил Харриет, медсестру, еще немного присмотреть за Сашей, пока он сам сходил вживую познакомиться с кинологом, Мэтью, невысоким улыбчивым мужчиной, и Бейли, белым лабрадором, идеальным, с какой стороны ни посмотри: от взаимодействия со своим тренером и окружающими людьми, превосходной обучаемости, до чистых рентгенов, что было важно, так как ему предстояло помогать Саше стоять и — о чем Фома с надеждой думал, — ходить, однако тем июлем это продолжало оставаться казавшейся несбыточной мечтой, а на Бейли прежде всего возлагались другие, более важные задачи, одной из которых было даже осторожное знакомство с Сашей, случившееся несколькими часами позже в тот день. В просторной гостиной Фома сидел вместе с Сашей прямо на полу, прижав его спиной к своей груди, чтобы помогать ему сохранить правильное положение тела и додать необходимое ощущение защищенности в присутствии незнакомого человека с собакой. Впрочем, Фома переживал зря: Саша едва ли заметил кинолога, его заинтересовал исключительно Бейли, к которому Саша протянул руку и сиплым шепотом выдохнул «собачка». Фома смотрел, с каким неожиданным благоговением Саша гладил пса, не стараясь сжать неловко согнутые пальцы в густой шерсти Бейли, проводил тыльной стороной ладони от его лобастой головы и крепкой шеи дальше по спине, потом решил-таки ткнуться носом в нос и оказался осторожно облизан. Саше было трудно улыбаться, однако уголки его губ оказывались приподнятыми гораздо чаще обычного в то время, которое он провел рядом с Бейли: весь день до самого вечера; Саша не был готов быстро расстаться с едва обретенной собакой, что могло вылиться в слёзы и приступ, поэтому Мэтью предложил скорректировать тщательно распланированный график взаимной адаптации, раз уж Саша столь благостно отнесся к Бейли, — словно Фома мог отказаться, и это согласие обеспечило ему полное погружение в роль не только опекуна, но и владельца служебной собаки, которой предстояло контролировать Сашино состояние, предупреждая нехорошие изменения в нем, и вдобавок слушаясь слов и жестов Фомы, с каждым днем все ярче осознававшего, какого же потрясающего помощника и друга они с Сашей получили в тот момент, когда Бейли впервые переступил порог коттеджа, создав своим появлением стабильный островок спокойствия, в котором нуждался и Саша, и Фома. Особенно Фома, поначалу следивший за Бейли с тем же пристальным вниманием, что и за Сашей, стараясь предугадать любые возможные осложнения совместного проживания: как внезапной аллергии — хоть человеческой, хоть собачьей, так и неожиданной болезни или травмы, способной возникнуть на фоне кажущегося полным благополучия, однако единственным закономерным — вдобавок бытовым — пусть и не самым желанным последствием появления собаки стали потребовавшие более частой замены HEPA-фильтры в очистителях воздуха из-за вездесущей шерсти, источнику которой Фома уже к началу августа был готов простить что угодно, не то что пару случайных белых волосков в тарелке, особенно когда наблюдал по утрам, как Саша, едва открыв глаза, ищет взглядом Бейли: тот спал у Сашиной кровати, чтобы не мешать работе датчиков, на своей лежанке, вернее замаскированном под неё ортопедическом матрасе: этой собаке были противопоказаны проблемы с суставами, к которым могло привести многое, в том числе сон на неподходящей поверхности, поэтому у Бейли была полноценная постель, с которой он мог беспрепятственно обозревать своего подопечного, жизнь которого получила такую необходимую поддержку — и сбывшуюся мечту благодаря столь многим людям, приложившим для этого все усилия. Чего стоил Мэтью, проделавший колоссальную работу, чтобы сначала превратить Бейли в «универсального солдата», способного работать со многими пациентами, потом обучать его для Дункана — погибшего парня, — и сразу после буквально перенастроить под Сашины нужды, однако сам Мэтью не претендовал на все лавры и хвалил Бейли, снова и снова повторяя, что таких собак, как он: превосходно обучаемых и поистине любивших свою непростую работу, еще поискать придется. Фома охотно ему верил: Бейли казался венцом собачьей эволюции — поразительно умный, впитывающий каждую новую команду и верную реакцию на неё, он практически не нуждался в повторениях, с первого раза понимая и запоминая, что от него требуется, и исправляя ошибки, если таковые вдруг случались: Бейли тогда склонял голову вбок, пару мгновений отчетливо размышлял, а потом делал ровно то, что от него требовалось, и со степенным спокойствием забирал из рук полученное в качестве поощрения лакомство, сумка с которыми поселилась у Фомы рядом с постоянно носимой экстренной аптечкой, препараты из которой ему ни разу не потребовалось применить в июле, зато угощения он натренировался выдавать, иногда задумываясь, кто кого дрессировал, и пришел к логичному выводу, что это был обоюдный процесс, пока они втроем учились жить вместе. С Бейли это оказалось гораздо, гораздо легче: главным образом потому, что он души не чаял в Саше с самого знакомства, во время которого совершенно точно определил его — взрослого и такого хрупкого — своей зоной ответственности, требующей неусыпной заботы, и наотрез отказался его оставлять, хотя первые несколько дней он должен был ночевать вместе с Мэтью в соседнем доме, но у Бейли имелись свои планы.