То, что нас связывает

      В ночь на двенадцатое июля, спустя четыре часа после того, как все пожелали друг другу добрых снов и попрощались у ворот, Фому разбудила медсестра и придержала его за плечи, не позволив дернуться к Саше, потому что дело было не в нем: оказалось, что Мэтью вместе с Бейли снова ждали на подъездной дороге. Фома вышел к ним, глубоко вдыхая насыщенный запах озона и петрикора после едва закончившегося ливня и не понимая, в чем дело, - и подавив перед этим инстинктивное желание достать из скрытого сейфа пистолет, - однако взлохмаченный и явно не спавший Мэтью объяснил, что Бейли занервничал, едва его увели из коттеджа, и ни на миг не успокаивался: отказался от еды, выл и скреб лапами дверь, чего не делал никогда до этого, а Мэтью был достаточно догадливым, чтобы понять причину. «Это совершенно точно ваша собака», сказал он Фоме, имея в виду явно не многостраничные официальные документы, закреплявшие право собственности, но невероятную привязанность Бейли к едва знакомым на тот момент людям. Фома тогда только кивнул, слишком уставший для более содержательных разговоров, забрал поводок из рук у Мэтью и предложил ему тоже перебраться в дом, благо свободных комнат было достаточно. А Бейли надежно прописался в основной спальне: той ночью он пошел впереди Фомы, едва успевшего познакомить с ним Софию коротким «это Бейли», сам остановился у оборудованной между двором и прихожей лапомойки и подождал, пока Фома не разберется с душевым шлангом и температурой воды, а потом – полотенцем. После этого Бейли мягко протопал в большую комнату, постоял у кровати крепко спавшего Саши, пробуя носом воздух, за что получил вкусный кусочек, и устроился на подготовленной лежанке с таким видом, словно отлучался всего на минуту по неотложным делам. До этого молча наблюдавший Фома присел возле него – Бейли завилял хвостом, - и зачем-то тихо спросил «теперь ты будешь спать?», на что Бейли медленно моргнул. Фома счел это положительным ответом, попросил Софию проводить потом ушедшего за вещами Мэтью в гостевую спальню, сам снова лёг в постель и заснул, впервые за долгие недели проведя остаток ночи без кошмаров, словно испугавшихся удивительной уверенности служебного пса, рядом с которым Саша ощущал себя так заметно спокойнее с первого дня, когда он, проснувшись, увидел рядом Бейли, что Фома мысленно клял свою тревожность, не позволявшую решиться на собаку раньше. Он вскользь упомянул это в разговоре с Мэтью, который, однако, почувствовал, что скрывается за короткой фразой, и смог приободрить Фому несколько философским размышлением о том, что каждому событию отведено своё время, – иначе они не познакомились бы с Бейли, - и грызшая Фому вина ощутимо отступила, позволив ему не ругать бесконечно самого себя из-за этого, но переключиться на нового обитателя дома, требовавшего внимания. При неизменности Сашиного распорядка дня, у Фомы он в очередной раз перестроился – и дал ему цель вставать по утрам не только ради того, чтобы до Сашиного подъема собрать себя по частям, но и чтобы позаботиться о Бейли, адаптация которого к новым владельцам изначально предполагалась иначе, однако первая же ночь показала, что привычный план в их случае затягивал бы процесс, поэтому Фома согласился с Мэтью, предложившим просто продолжить «вкатывать» Бейли в уже устоявшийся график Сашиной жизни, позволяя участвовать в каждом ее моменте, раз уж они все находились именно в том доме, где Бейли и предстояло проводить большую часть времени, контролируя состояние Саши. Сам Бейли определенно хотел того же самого, а Фома мог только надеяться, что весь процесс пройдет как можно более мирно и без чрезмерного напряжения для каждой из сторон – не имея в виду себя, разумеется: Фому перестали волновать легшие на него дополнительные обязанности по уходу за собакой; в конце концов всё это было ради Саши. Ради него одного Фома учился начинать утро, осматривая Бейли: его глаза, уши, лапы, осторожно ощупывал крепкое, правильно обмускуленное тело, чесал пса за ухом и гладил по мохнатому животу, который тот охотно подставлял. До Сашиного пробуждения и совсем уж жестокой жары они недолго играли во дворе, чтобы Бейли мог выплеснуть скопившуюся за ночь энергию: Фома поначалу механически бросал ему мяч или отправлял в полет фрисби, пока однажды не оступился, запутавшись в собственных ногах, и не упал на мокрую траву так, что подбежавший Бейли ткнул его летающей тарелкой в щеку, нетерпеливо пыхтя, и не отставал, пока Фома не смог сесть, ежась от влаги, и не попробовал забрать у собаки игрушку: апортировка превратилась в перетягивание каната, вместо которого было ярко-оранжевый фрисби, и Фома в один миг вдруг осознал, что улыбается так, что у него болят щеки, да и Бейли повеселел, и с играми стало попроще, словно до этого Фома самому себе запрещал хоть немного радоваться чему-то, не связанному непосредственно с Сашей, – или попросту отвык в отсутствие других поводов, но, находясь с Бейли, постепенно вспоминал, что за пределами строго расписанного, ставшего рутинным мира, есть и другая жизнь, в которой он сидел на ступеньках крыльца, наблюдая, как Бейли искал спрятанные в траве игрушки, то и дело пугая маленьких сонных лягушек; или Фома сжимал в ладони обслюнявленный мяч, притворяясь, словно замахивается, и Бейли дергался всем телом, собираясь бежать ловить его, но быстро понимал подвох и приплясывал перед Фомой, ожидая, пока тот не бросит игрушку по-настоящему, а потом догонял мяч несколькими скачками и хватал его прямо в воздухе, чтобы прибежать довольным обратно к Фоме и повторить процесс, пока не наступало время вернуться в дом. Немногим позже они вдвоем помогали проснуться Саше, которому до появления Бейли всегда было нелегко начинать день, несмотря на усилия Фомы: разум Саши очень медленно включался после сна, а его мышцы оказывались более ощутимо скованы; утро было и опасным для него из-за риска подавиться труднее сглатываемой слюной, поэтому все минуты с момента раздвинутых в спальне штор и до того, как наступало время завтракать, Фома проводил в напряжении, отслеживая Сашины вдохи, выдохи и даже самые маленькие движения, только бы не упустить ни единой мелочи, способной ему навредить – что частенько приводило к прорывающемуся тику у самого Фомы: и он замирал, прижимал пальцы к уголку глаза или губы, к щеке, пока подергивание не обрывалось, и часто моргал, заставляя себя сконцентрироваться на Саше. С Бейли же стало по-другому: он ощущал все изменения в Сашином теле, натренированный их распознавать, и докладывал Фоме – тот знал, что, если Бейли сидит у кровати Саши и виляет хвостом, значит, все в пределах нормы; если же сидит неподвижно, значит, скованность усилилась, и Фоме необходимо это учитывать, но и здесь Бейли помогал: он знал команду «буди» и запрыгивал на Сашину постель после того, как Фома выключал кроватный датчик, чтобы положить голову Саше на живот и легонько подталкивать его самого носом, помогая проснуться, и обычно чуть более длительная пауза, необходимая Сашиному сознанию, чтобы начать в полной мере осознавать окружающий мир, стала понемногу сглаживаться, заодно избавляя Фому от необходимости дополнительно проверять, не случилось ли очередное «выключение» речи или движений: потому что Саша старался позвать Бейли по имени и сразу погладить его тяжело шевелящимися пальцами. Легче стало и с первой утренней разминкой: Бейли оставался на кровати и укладывался на ноги Саше, помогая своим теплом и весом расслабить зажатые с ночи мышцы, пока Фома занимался Сашиными руками и его шеей; потом Бейли подлезал под ладони Саше, занимая его, пока Фома разминал уже менее спастичные Сашины ноги. Следом они перебирались в ванную: Бейли был обучен не мешать работе подъемника, но относился к нему с неодобрением, определенно считая непонятную для него механическую штуку недостаточно надежной, и наблюдал за Сашей во все глаза, пока тот не оказывался пересажен в душевое кресло, из которого периодически пытался выбраться, что не позволял Бейли, прижимал его колени и коротко лаял – ябедничал, как говорил Мэтью, но Фома благодаря этому чувствовал себя на каплю спокойнее, зная, что может ненадолго отвернуться, а Саша все равно останется под присмотром. Завтракали они тоже все вместе: первые недели Бейли надо было кормить с рук, Саша не мог удержать его еду в ладонях достаточно долго, поэтому Фома помогал ему скормить собаке несколько густо пахнущих гранул, а остальное давал сам – немного выдыхая в эти минуты, пока Бейли сосредоточенно хрустел кормом. После еды: что завтрака, что обеда, наступало время занятий; Бейли участвовал и в них, а приезжавшие из Шепарда реабилитологи и эрготерапевты отмечали, что Саша становился более активным, когда наступало время упражнений, включавших в себя взаимодействие с собакой. Бросать мячик Бейли было куда интереснее, чем проделывать то же самое, но с небольшой корзиной; тянуться к нему и стараться погладить Саше было легче, чем пытаться достать до игрушки; он учился расчесывать густую шерсть Бейли плавными, менее порывистыми движениями, пробовал расстегивать и застегивать на нем ошейник и шлейку, цеплять крупные карабины к их кольцам; вытащить кусочек угощения из контейнера, сжав пальцы с достаточной силой и ничего не уронив - у всего этого наконец-то была настоящая цель, понятная разуму Саши, который реже начал расстраиваться во время занятий и охотнее трудиться. Хуже всего ему давалась необходимость стоять или пытаться идти, с чем Бейли тоже помогал: вставал на задние лапы и клал передние на перекладину опоры, подставляя голову для почесываний; шел впереди зафиксированного в подвесах Саши, позволяя ему «догонять» себя или словно бы вести на поводке, больше концентрируясь на этом, а не на таких трудных шагах и нарастающей усталости – которую Бейли ощущал даже лучше Фомы, предельно настроенного на Сашу, но собачий нос точнее улавливал изменения в дыхании, ритме сердцебиения, даже запахе пота, и Бейли останавливал Сашины движения, приносил ему игрушку, укладывал голову на колени и лез под руки, заставляя делать перерывы чаще обычного, но не терять продуктивности занятия. С Бейли Саша реже замирал: ему было нелегко начать действие, иногда его «выключало» посреди него, моментами отказывала речь, но Бейли умел выводить Сашу из этого состояния: облизывал руки, подталкивал носом: это не всегда помогало из-за особенностей Сашиного мозга, однако на новый стимул он реагировал лучше. После активных занятий Бейли укладывался на ноги Саше, успокаивая его ровным давлением, облегчая боль в мышцах и уменьшая вероятность чрезмерной реакции тела и пострадавшего мозга на нагрузку: для этого после утреннего блока разнообразных упражнений и до обеда Саша спал в затемненной тихой комнате, где его нельзя было беспокоить – совсем, даже собачьей вознёй, и Мэтью рекомендовал нанять специалиста, который занимался бы Бейли, чтобы Фома тоже мог отдыхать. Он, однако, не мог заставить себя лечь и предпочитал провести часть этого времени с собакой, для которого в одной из комнат была установлена водная беговая дорожка: несмотря на Сашину ограниченную мобильность, самому Бейли было жизненно необходимо достаточно двигаться, чтобы сохранить здоровье – и, соответственно, способность помогать Саше, так что он либо шагал в своем аквариуме, либо играл с Фомой во дворе, где, кроме гигиенической зоны для пса, появились и складные барьеры, и туннель, и хитрые кочки: всё нужное, чтобы Бейли отвлекался от своей работы, бегал и прыгал, иногда валял Фому в траве – но с осторожностью. Приученный к Сашиной скованности, Бейли навострился замечать её и в движениях Фомы, так и не нашедшего сил вернуться в бассейн, из-за чего он простился с Кэтрин. В конце июля Фома перенес очередные уколы, вернувшие его в ортез и к возможности спать только на одном боку. Первой же ночью после этого Фома едва удерживал себя от сорванных глуховатых постанываний, вызванных отвратительно глубокой болью в плече, которое будто грыз кто-то маленький и злой: к утру должно было отпустить, но до него еще предстояло дожить, а уколоть или выпить анальгетик Фома не мог, чтобы не добивать печень, поэтому терпел, стиснув зубы и смаргивая словно саму по себе собирающуюся на ресницах влагу, и даже не услышал собачьи шаги, пока Бейли не положил голову и передние лапы на край его постели. Фома лежал так, что перед ним оставалось достаточно места, куда и запрыгнул Бейли, настойчиво потыкавший носом под локоть больной руки, явно намекая убрать из-под неё подушку, что помогла сделать София, медсестра, с тревогой наблюдавшая за мертвенно бледным, покрытым испариной Фомой, чуть не застонавшим в голос, когда Бейли устроился перед ним, заставляя обнять себя несчастной рукой. В другой жизни, еще в Петербурге, Фома любил так устроиться позади Паши, лбом в затылок, прижимал его к себе поближе, всегда проталкивая одну руку Паше под бок так, чтобы ощущать ровное биение его сердца, и мог лежать так, оставляя мелкие поцелуи у Паши на загривке, плече, бритом затылке, пока сам Паша не начинал возиться, поворачивался к нему лицом и обхватывал щеку Фомы одной ладонью, гладил бережно, второй же сжимал его пальцы, пока с упоением целовал. Ни с кем больше Фома не лежал так, утопая в ласковой нежности, ощущая чужое тепло, и прижавшийся к нему тогда всем своим немаленьким жарким телом Бейли только лишний раз напомнил об утраченной близости, которую Фома успел забыть, день за днем одиноко ложась в холодную постель, и безотчетно сжал пальцы в густой собачьей шерсти, сильно зажмурившись, когда короткое движение отдалось в сустав: Бейли завозился в ответ и перебрался за спину Фоме, устроил голову прямо на его плече – Фома не взвыл только потому, что напугал бы Сашу, но не позволил Софии отогнать собаку, сердцем чувствуя, что тот пытался помочь; поэтому закусывал губы, щеки с внутренней стороны, сглатывая кровь от боли, вызванной теплым давлением, и думал, что не выдержит, - а потом вдруг проснулся: часы показали четыре двадцать восемь, Фома был один в кровати, с подушкой под рукой, и с ноющим плечом: не горящим изнутри, не выкручиваемым спазмами, просто жалующимся на перенесенную накануне процедуру. Лежавший на своем матрасе Бейли смерил Фому оценивающим взглядом: София рассказала потом, что пёс дождался, пока Фома не заснул достаточно глубоко, убаюканный жаром и весом собачьего тела, и только после этого вернулся на лежанку возле Саши, откуда пару раз еще вставал, подходил к Фоме, словно вслушиваясь в его дыхание, и снова ложился. После этого Бейли вполне отчетливо начал относиться к нему как ко второму подопечному, пусть меньше нуждающимся в наблюдении, по совместимости еще и основному хозяину, поэтому о порядке подчинения Бейли помнил, но и Фому по-своему берег: в том числе приносил ему игрушки под левую руку и осторожно баловался с ним, чтобы не навредить, а Фома привык говорить ему «спасибо» - Бейли всегда смотрел в ответ серьезными своими янтарными глазами: для него это, наверное, было пустячными вещами по сравнению с тем, что он делал для Саши, поэтому Фома считал своим долгом не перекладывать заботу о нем на других людей на ежедневной основе, однако специальный выгульщик у них тоже появился, чтобы раз в неделю Бейли получал необходимую разгрузку от своей трудной службы: его возили в парк Лайонелл на долгую прогулку, позволяя общаться с другими собаками, гонять белок, валяться в лужах и просто быть обычным псом, от которого не зависела чужая жизнь, в каждый аспект которой Бейли оказался включен. После обеда у Саши начинался второй блок занятий, когнитивная реабилитация, и, если это был день приезда логопеда и психолога, то они старались привлекать Бейли к процессу: Саша охотнее пытался разговаривать, если его просили отдать команду собаке жестом или голосом. Поначалу Мэтью находился рядом, помогая Бейли соотнести тихий звук или неловкое движение с необходимым действием, одновременно обучая и Фому правильно управлять собакой – тут уж он не отставал от Бейли, запоминая с первого раза. Бейли участвовал и в замаскированных под игры упражнениях: чего стоили наперстки, когда Саша прятал лакомство под стаканчиками и передвигал их по столу, стараясь не перевернуть их, не уронить и запутать собаку, но Бейли с легкостью находил, где же спрятано угощение, и толкал стаканчик носом. Он с удовольствием укладывался на низком столике, пока Саша рассказывал доктору, где же у собачки лапы, уши и хвост, находя их руками; строил из конструктора собачью площадку и выгуливал там пластиковую фигурку лабрадора; Фома заморочился и сделал Саше несколько пазлов, которые складывались в изображение Бейли; на карточках у Саши появились собаки разных пород, а маленькое тихое пианино терпело попытки сыграть собачий вальс. Фома поверить не мог, что еще недавно он со страхом ожидал появления Бейли, тянувшейся за этим ответственностью – и рисками, однако совершенно потрясающий белый лабрадор стал членом их маленькой семьи раньше, чем Фома успел это понять. Бейли был совершенно очарователен, приходящие на ночные дежурства медсестра его обожали, ласково называли главным помощником, иногда и сэром Бейли – Фома говорил «перехвалите», боялся сглазить, ведь помощь Бейли была поистине неоценима. В первой половине августа, после того, как они уже попрощались с Мэтью, пожелавшим удачи им троим – но отдельно наказавшим Бейли в оба глаза следить за своими хозяевами, - погода стала выравниваться, словно глобальное потепление работало наоборот, но температура за окном снизилась, а влажность потеряла несколько процентных пунктов; к десятому числу город перестал напоминать раскаленную сковородку, и Саше снова можно было на улицу – а значит он вернулся к очным занятиям в Декейтер и регулярным поездкам в Эмори, где доктор Мэдисон приняла их в обновленном кабинете и уже лично поздравила с преодолением целого жизненного этапа по получению служебной собаки, зная, как нелегко было Фоме решиться на это, однако появление Бейли в итоге стало лучшим для него с Сашей событием за весь год, подарившим им не только прекрасно обученного пса, но и настоящего друга, всем сердцем преданного своей семье. Через два дня они втроем возвращались с неожиданно назначенного вечернего приема, на котором присутствовал прилетевший из Балтимора врач-оториноларинголог, команда которого занималась Сашиным случаем и была готова предложить малоинвазивную операцию, с помощью которой связка с парализованной стороны гортани с помощью импланта оказалась бы зафиксирована в положении закрытия, а значит уменьшался риск аспирации, улучшался кашлевой толчок, и Сашин голос мог стать более звучным. В теории это выглядело решением сразу нескольких проблем, однако Фома нисколько себя не обнадеживал, зная, что Сашино состояние ведет за собой большое количество разнообразных «но». Эта процедура, тиреопластика, обычно выполнялась под местной анестезией, что становилось невозможным из-за Сашиного уровня восприятия мира: необходимость «присутствовать» на собственной операции травмировала бы его и с огромной вероятностью привела бы к приступу; общий наркоз был крайне нежелателен из-за уже имеющегося повреждения мозга, и оптимальным оставался сложный протокол комбинированной седации. Период восстановления после операции тоже обещал быть нелегким: боль, швы и повязка на шее, и вполне возможный временный дренаж потребовали бы неусыпного контроля за Сашей, чтобы он не навредил сам себе. Вместе с тем врач предложил начать с менее травматичного вмешательства, инъекционной ларингопластики, которая проводилась через кожу под седативным препаратом короткого действия и оставляла единственный уколочный след, но, в отличие от постоянного импланта, давала временный эффект – позволивший бы, однако, оценить его влияние на Сашину жизнь и принять решение, стоит ли соглашаться на более масштабное вмешательство. Это требовало обсуждения сразу с несколькими Сашиными врачами, вдобавок отдельную консультацию нейроанестезиолога, а значит предстоял очередной консилиум, но у Фомы подрагивали руки от одной мысли, что Саше – даже для его блага – нужно будет пусть и ненадолго, но оказаться на операционном столе. Тем вечером Фома был искренне рад, что из-за перекрытой основной дороги они поехали в объезд, увидев по пути ярмарку, на которую Саша немедленно захотел попасть, и в доме появилась Роза, та самая плюшевая кенгуру, ставшая неотлучной Сашиной спутницей.