Бесишь

Понедельник начался с того, что Уилл открыл глаза и уже через секунду понял: что-то не так. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри что-то ворочается — тяжелое, липкое, неуловимое. Сон ушел, растворился в утреннем свете, но оставил после себя странный осадок. Зуд под черепом. Ощущение, что он забыл что-то важное. Что-то, что нужно было запомнить любой ценой. Уилл закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающие образы. Вспомни... Ничего. Только темнота и смутное чувство, что там, во сне, происходило что-то значительное. Что-то, что имело к нему прямое отношение. Вспомни... Он напряг память, заставляя себя нырнуть обратно, в туманную глубину, где еще минуту назад жил сон. Какой-то олень... Обрывок мелькнул и исчез — темные глаза, ветвистые рога, животное смотрит на него из леса. Или не из леса? Уилл не мог понять. Картинка распадалась, не успевая сложиться. Вспомни... Он кого-то убивал. Эта мысль пришла неожиданно, и Уилл вздрогнул, почувствовав, как по спине пробежал холод. Он убивал. Во сне. Хладнокровно. Без колебаний. Без сомнений. Пальцы сжали простыню. Кого? Ответа не было. Только ощущение — тяжелое, странное, пугающе спокойное. Руки, которые держат что-то острое. Движение. И тишина после. Почему? Уилл не знал. Он не понимал, откуда взялась эта уверенность, что он убивал. Не помнил лица жертвы, не помнил места, не помнил момента. Но внутри сидела железная, непоколебимая уверенность: там, во сне, он убил кого-то. И сделал это так, как будто всегда знал, как. Он открыл глаза, сел на кровати. Собаки рядом завозились, кто-то ткнулся носом в руку, но Уилл не отреагировал. Вспомни. Зачем? Вопрос всплыл сам собой, и Уилл на секунду замер, пытаясь на него ответить. Зачем ему вспоминать сон, который, скорее всего, ничего не значит? Просто ночной кошмар, просто мозг переваривает вчерашнюю расчлененку, просто... Но внутри грызло что-то другое. Не любопытство. Не страх. Что-то более глубокое, почти животное — потребность. Ему нужно было вспомнить. Не хотелось — нужно. Как дышать. Как вернуть часть себя, которая осталась там, в этом сне. Уилл провел ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки транса. Не помогло. Он поднялся. Ноги двигались сами, ведя его в ванную. Зубы чистил на автомате, глядя в зеркало и не видя себя. Перед глазами все еще стоял тот лес. Или не лес? Темнота. И чьи-то глаза. Оленьи? Человеческие? Вспомни. Он кормил собак, не чувствуя их под ногами. Насыпал корм в миски, но не помнил, сколько минут держал пакет над их миской. Кажется, пересыпал — собаки смотрели на него с недоумением, но он не обратил внимания. Одевался, глядя в стену. Рубашка — какая-то, джинсы — какие-то. Не важно. Важно было то, что там, внутри черепа, крутилось одно и то же: вспомни, вспомни, вспомни. Какой-то олень... Олень. Темный, с большими глазами. Он стоял и смотрел. А потом... Потом Уилл убивал. Хладнокровно. Без сомнений. Пальцы замерли на пуговицах. Уилл посмотрел на свои руки. Те самые, которые во сне держали что-то острое. Они не дрожали. Они были спокойны. И это спокойствие пугало больше, чем сам сон. Почему я хочу вспомнить? Вопрос вернулся, и Уилл снова не нашел на него ответа. Это было неправильно. Он всегда старался забыть кошмары, отгородиться от них, вытолкнуть из головы. А этот — он цеплялся за него. Хотел вернуть. Хотел нырнуть обратно и разобраться, что там произошло. Потому что это важно. Но почему? Откуда эта уверенность? Уилл стоял посреди спальни, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри нарастает глухое, беспомощное раздражение. Он не помнил. Он не мог вспомнить. А мозг твердил: вспомни, это важно, ты должен. Собаки заскулили, привлекая внимание. Уилл моргнул, выныривая из транса. Посмотрел на них, потом на часы. Пора выходить. Он сунул ноги в ботинки, накинул куртку. Вышел из дома, сел в машину. Завел двигатель, вырулил со двора. Вспомни. Олень. Глаза. И руки. Спокойные руки, которые убивали. Уилл вел машину на автопилоте, не замечая дороги, не замечая светофоров, не замечая ничего, кроме этой пульсирующей в голове потребности. Ему нужно было вспомнить. Он не знал зачем. Не знал почему. Просто знал, что этот сон — не просто сон. Что-то в нем было важное. Что-то, что касалось лично его. Что-то, что он не имел права забывать. Но память молчала. И это молчание было хуже любого кошмара. Он доехал до базы, припарковался, вышел из машины — и все это время в голове продолжало крутиться одно и то же. Олень. Глаза. Руки, которые убивают. Коридор, лифт, оперативный отдел — Уилл прошел все это не глядя, не слыша приветствий, не замечая людей. Он опустился на свой стул, открыл ноутбук, уставился в монитор. Вспомни. Он не мог. Обрывки, клочья, ускользающие тени. Олень смотрит. Потом темнота. Потом спокойствие. И это чувство — странное, пугающее, притягательное — что он знал, что делает. Знал и не колебался. Уилл сидел, глядя в одну точку на экране, где давно погасла заставка. Пальцы лежали на клавиатуре, но не двигались. Мысли текли по кругу, как заезженная пластинка, возвращаясь к одному и тому же вопросу: почему я хочу вспомнить? Он всегда боялся своих снов. Всегда старался отгородиться от них, спрятать в самый дальний угол, где они не смогут его достать. А этот... этот он пытался вернуть. Цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Потому что что-то подсказывало: там было что-то важное. Что-то, что объяснит. Что-то, что он должен знать. Но что? Он не понимал. Сидел и смотрел в экран, пока время текло мимо, не имея над ним власти. Взгляд скользнул на стаканчик из-под кофе, который все еще стоял на краю стола. Вчерашний. Пустой. Уилл посмотрел на него, и на секунду в голове мелькнуло что-то — тепло, пальцы, приторный вкус. Но мысль тут же ушла, погребенная под тяжелым, вязким вспомни, вспомни, вспомни. Телефон завибрировал, вырывая его из транса. Уилл моргнул, посмотрел на экран. Джек. — Слушаю. — У нас труп, — голос Кроуфорда был напряженным, сухим. — Миннеаполис. Девочка найденная в своей комнате после пропажи. Координаты скинул. Выезжаем сейчас. Жду тебя на парковке. — Понял. Короткие гудки. Уилл отложил телефон, и только тогда заметил, что все это время сидел, сжав челюсть так, что заныли зубы. Он провел ладонью по лицу, прогоняя остатки транса. Мысли об олене отступили, ушли на второй план, но не исчезли совсем — затаились где-то глубоко, готовые вернуться в любую секунду. Работа. Сейчас была работа. Олень подождет. Он поднялся, накинул куртку, вышел из отдела. На парковке Джек уже сидел в своей машине, двигатель работал. Уилл забрался на пассажирское сиденье, и Кроуфорд сразу же сорвался с места, даже не спросив, готов ли он. — Что известно? — спросил Уилл, глядя на мелькающие за окном дома. — Девочка семи лет. Пропала вчера утром, полиция всё прорыла не нашли. Сегодня же её нашли мёртвой в своей комнате родители. Вызвали полицию в пять утра. — Джек вел машину быстро, почти агрессивно. — Но это не первая. Ты слышал про Миннесотского потрошителя? Уилл повернул голову. — Слышал краем уха. Пропадают девочки. Местные копы уже год не могут ничего сделать. — Пять детей за год, — кивнул Джек. — Все в возрасте от пяти до семи лет. Все из Миннеаполиса. Все пропадали при схожих обстоятельствах. А теперь нашли одну. Не целиком. — В смысле? Джек сжал руль. — Убийца не просто убивает. Он использует каждую частичку тела. Ведь мы не нашли не одной даже крошечной части тела пропавших. Органы, ткани, даже кровь — всё куда-то уходит. Местные говорят — ритуал. Я говорю — психопат, которого надо поймать. Уилл молчал, переваривая информацию. Пять детей. Год. Ни одной зацепки. — И ты хочешь отдать это дело мне. — Не хочу. Надо. — Джек бросил на него быстрый взгляд. — Ты лучший профилировщик, который у меня есть. Местные копы зашли в тупик. ФБР подключается. И подключаешься ты. Машина припарковалась рядом с маленьким, двухэтажным домом. Место преступления было оцеплено, мигали синие огни, суетились криминалисты. Уилл вышел, вдохнул холодный утренний воздух и сразу понял — от этого дела ему не отвертеться. Внутри домика пахло дезинфекцией и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным. Уилл поднимался по лестнице, слушая, как гулко отдаются шаги в тишине. Джек шел за ним. — Я хочу, чтобы ты взял это дело, — сказал он, когда они подошли к двери. — Нет. Ответ вырвался быстрее, чем Уилл успел подумать. Он остановился, повернулся к Джеку. — У меня есть свои дела. Я не могу... — Можешь, — перебил Джек. Голос жесткий, непреклонный. — Убийца, которого мы ловим, умный, терпеливый, методичный. Таких, как он, ловят раз в десять лет. И мне нужен кто-то, кто сможет залезть к нему в голову. — Джек... — Не обсуждается, Уилл. — Кроуфорд шагнул ближе, понизив голос. — Твои прошлые дела были слишком легкими для твоего дара. Ты работаешь с мелкими убийцами, с теми, кого и так можно расколоть за неделю. А этот... этот уровень. Твой мозг создан для таких, как он. Не трать его на ерунду, которая под силу обычным агентам. Уилл сжал челюсть. Хотел возразить — что он не инструмент, что устал, что не может. Но Джек смотрел на него так, что все слова застревали в горле. — Ты нужен на этом деле, — закончил Кроуфорд. — Поэтому просто зайди и посмотри. Уилл выдохнул. Медленно. Глубоко. Потом развернулся и шагнул в комнату. Дверь была открыта. Криминалисты уже работали, но тело еще не убрали. Уилл остановился на пороге и увидел ее. Девочка, робёнок лежал на спине, руки раскинуты в стороны, глаза открыты, смотрят в потолок. Ножевых было много — на грудной клетке, на руках, на детском лице. Кровь залила простыни, забрызгала стены. Но не это привлекло его внимание. Тело было разобрано. Аккуратно. Продуманно. Части лежали не хаотично, а в каком-то порядке, который Уилл не мог сразу расшифровать. Но главное — не было хаоса. Не было безумия. Был ритуал. Убийца вернулся, чтобы закончить. Чтобы посмотреть. Чтобы убедиться, что каждая частичка на своем месте. Уилл сделал шаг вперед, чувствуя, как комната начинает сужаться, как звуки отдаляются, как мир вокруг исчезает. Олень исчез. Осталась только темнота. И руки. Его руки. Он видел, как эти руки работают. Спокойно. Уверенно. Нож входит в тело легко, почти ласково. Каждый удар — не гнев, не ярость. Любовь. Странная, больная, всепоглощающая любовь к тому, что он создает. Ничего не должно пропасть. Каждая частичка нужна. Каждая найдет свое место. Уилл моргнул, и видение исчезло. Перед глазами все плыло, в ушах шумело. Он оперся о косяк, чувствуя, как дрожат руки. Ему на секунду стало мерзко от самого себя. — Ну? — голос Джека вынырнул откуда-то издалека. Уилл выпрямился, пряча дрожь в карманы куртки. — Это не просто убийца, — сказал он, глядя на тело. — Он коллекционер. Для него это не преступление. Это... искусство. Или религия. — Справишься? Уилл молчал. В голове крутились обрывки — олень, руки, спокойствие, чужое безумие, которое уже начинало въедаться под кожу. — У меня нет выбора, — сказал он наконец. Джек кивнул, и в этом кивке не было и тени сомнения. — Тогда начнем. ——— После этого утро стало ещё более сумасшедшим. Уилл крутился как белка в колесе. Хоть у него и отобрали другие дела, передав это одно, легче не стало — оно одно весило как десяток обычных. Он сидел за своим столом, заваленный бумагами, которые принесли из архива только за первый час. Папки громоздились стопками, закрывая монитор, съезжали на край, падали на пол. Уилл не поднимал их — просто перешагивал и продолжал читать. Фотографии пропавших девочек. Пять детских лиц, смотрящих с черно-белых снимков. Все маленькие. Все с темными волосами — косички, хвостики, локоны, падающие на плечи. Уилл разложил их перед собой в ряд, вглядываясь в каждую черту. Одинаковые овалы лиц. Похожие разрезы глаз. Один возраст — пять, шесть, семь лет. Дети, которые только начинали жить. Прототип. Мысль пришла и зацепилась. Убийца ищет не просто жертв. Он ищет ту, которую не может убить. Дочь. Ребенок, который живет в его голове, который растет, который хочет убить. А он не может этого допустить. Уилл откинулся на спинку стула, потер глаза. В висках пульсировало, но остановиться он не мог. Он схватил отчеты полиции Миннеаполиса — сотни страниц, исписанные мелким шрифтом. Показания свидетелей, которых никто ничего не видел. Допрошенные соседи, воспитатели в детских садах, учителя в начальной школе. Ноль зацепок. Уилл листал, выхватывая глазами главное. Даты пропаж. Места, где девочек видели в последний раз. Все в радиусе двадцати миль от города. Все рядом с парками, детскими площадками, лесополосами — местами, где можно незаметно подъехать на машине. Он вскочил, прошел в кабинет к Прайсу — тот возился с уликами, но Уиллу нужна была информация по анатомическим повреждениям. Прайс говорил быстро, показывал схемы, что-то чертил на салфетке. Уилл кивал, запоминал, бежал дальше. К Циммерману — тот нашел микрочастицы древесины в ранах. Сосна. Старая, пропитанная чем-то — может, маслом, может, кровью. — Рога, — сказал Циммерман, глядя на него поверх очков. — Повреждения на телах совпадают с формой рогов. Он насаживал их на что-то острое. Или насаживал что-то острое на них. Я еще не разобрался. Уилл кивнул и вышел, чувствуя, как в голове складывается картинка. Он вернулся к себе, сел, закрыл глаза на секунду. Древесина. Сосна. Рога. Дети, пропадающие в лесопарковых зонах. Значит, у него есть место. Дом. Сарай. Хижина в лесу — где-то в Балтиморе или рядом, где он разделывает тела, где превращает их во что-то, во много чего, где хранит то, что должно быть уничтожено. Он не просто убивает. Он использует всё. Каждую частичку. Для него это не преступление. Это ритуал. Это способ не убить собственную дочь. Уилл открыл глаза и снова уставился в папки. Пять детей. Одинаковых. Похожих на ту, которую он не может тронуть. И ни одной зацепки, кроме этого безумия. Он чувствовал, как реальность начинает расплываться. Буквы прыгали перед глазами, строчки сливались в серую массу. Голова гудела, в груди давило — то ли от усталости, то ли от чужой тьмы, которая уже начала въедаться под кожу. Не проваливайся. Только не сейчас. Он заставлял себя читать, но мозг отказывался. Слишком много. Слишком долго. Слишком. Телефон завибрировал, вырывая его из полудремы. Уилл моргнул, посмотрел на экран. Джек. — Слушаю, — голос сел, пришлось прочистить горло. — Новое тело. — Голос Кроуфорда был резким, будто он бежал. — Балтимор. Парк у реки. Турист нашел. По предварительным данным — женщина избитая и разрезанная. Приезжай. Уилл хотел сказать, что не может, что у него еще куча бумаг, что он уже почти у края. Но слова застряли в горле. Отвлечься. Мысль пришла неожиданно и удивила своей логичностью. Он сидит в этих бумагах уже несколько часов, голова не варит, глаза не видят, а завтра нужно будет сдавать профиль. Ему нужно отвлечься. Не важно как — прогуляться по парку, посмотреть на труп, сменить картинку. Лишь бы мозг перезагрузился. — Адрес скинь, — сказал он и отключился. Поднялся, накинул куртку. Взгляд упал на стаканчик из-под кофе — вчерашний, пустой. Уилл взял его, выбросил в мусорку и вышел, даже не оглянувшись. Сырой ветер дул с реки, пахло прелыми листьями и приближающимся дождем. Уилл сел в машину, завел двигатель и вбил адрес в навигатор. Парк. Новая жертва. Еще один кусочек пазла, который он должен собрать. Уилл выехал с парковки, чувствуя, как голова постепенно проясняется. Может, это и есть его способ отдыхать — смотреть на чужую смерть, чтобы не смотреть в свою. Навигатор привел его в парк у реки. День был серым, сырым, но светлым — ноябрьское солнце пряталось за плотными тучами, не решаясь выглянуть. Синие огни полицейских машин мигали в такт, выхватывая из серого пейзажа мокрые стволы деревьев и желтую ленту оцепления. Уилл припарковался, вышел, вдохнул сырой воздух. Пахло прелыми листьями, речной водой и чем-то еще — тем сладковатым запахом, который он узнавал из тысячи. Место преступления было в низине, у самой воды. Криминалисты уже работали, но тело еще не убрали. Уилл шагнул под ленту, кивнул знакомым лицам, не останавливаясь. Джек стоял чуть поодаль, разговаривал с кем-то из местных, но, увидев Уилла, оборвал разговор на полуслове. — Здесь, — сказал он, указывая вниз, к реке. — Женщина. Лет сорок — сорок пять. Избита, разрезана. Предварительно — множественные травмы, несовместимые с жизнью. Уилл кивнул и начал спускаться. Тело лежало на мокрой траве у самой воды. Женщина. Темные волосы разметались по земле, лицо избито до неузнаваемости, одежда разорвана, вся в крови. Руки вытянуты вдоль тела, ноги сведены вместе — не хаотично, а почти аккуратно. Как будто кто-то уложил ее спать. Уилл остановился в двух шагах. И мир поплыл. Он видел перед собой не жертву. Он видел маму. Та же комплекция. Те же темные волосы, разметавшиеся по подушке. Те же синяки на лице, та же кровь, та же беспомощность. Нет. Не мама. Это не мама. Мысль была ясной, четкой, взрослой. Но тело не слушалось. Отец бьет. Опять. Она лежит на полу, а он бьет. А я стою в дверях и ничего не могу сделать. Мне пять лет. Я ничего не могу. Уилл не заметил, как сел. Ноги просто перестали держать. Он опустился на сырую землю, не чувствуя холода, не чувствуя грязи, которая сразу промочила джинсы. Сел, как садился когда-то маленьким мальчиком, свернувшись в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, чтобы боль не нашла. Вокруг зашумели. Кто-то окликнул его по имени. Джек? Прайс? Не важно. Он не слышал. Перед глазами стояла мама. Ее лицо, ее синяки, ее тихий плач, который она прятала, чтобы не напугать сына. А он все равно слышал. Всегда слышал. Кто-то тронул его за плечо. Уилл дернулся, но не поднял головы. Не мог. Мир стал слишком большим, слишком громким, слишком страшным. А он снова был маленьким, беззащитным, и ничего не мог сделать. Слезы потекли сами. Не громко, не навзрыд — тихо, беззвучно, как в детстве, когда плакать было нельзя, потому что отец услышит и придет снова. Уилл сидел, сжавшись в комок, уткнувшись лицом в колени, и дрожал. Дышал часто, поверхностно, воздуха не хватало, легкие горели, но он не мог сделать полноценный вдох. Вокруг собирались люди. Криминалисты, полицейские, зеваки, которых оттеснили за ленту. Среди них мелькнуло знакомое лицо — Фредди Лаундс, та самая, которая потом напишет про "сломленного консультанта ФБР". Кто-то из своих пытался до него достучаться — звал по имени, трогал за плечо, говорил что-то. Уилл не слышал. — Отойдите, — голос Джека прозвучал резко, властно. — Дайте ему воздух. — Может, скорую? — спросил кто-то. — Нет. Я вызову кое-кого другого. Джек отошел в сторону, достал телефон. Нашел номер, который сохранил вчера, и нажал вызов. Гудки тянулись медленно. — Доктор Лектор? Это Джек Кроуфорд. У нас проблема. Уилл... — он запнулся, подбирая слова. — Ему плохо. Очень. Я не могу до него достучаться. Вы можете приехать? Ответ был коротким. Джек кивнул, сбросил вызов и вернулся к Уиллу. — Сейчас, — сказал он тихо, присаживаясь рядом на корточки. — Сейчас кто-то приедет. Ты только держись. Уилл не ответил. Он не слышал. Он был там, в прошлом, где мама плакала, а отец бил, а он, маленький, испуганный, ничего не мог сделать. --- Ганнибал приехал через пятнадцать минут. Джек увидел его еще издалека — темный костюм, идеальная осанка, лицо, на котором не было ни тени спешки, хотя он явно торопился. Лектор прошел сквозь оцепление, не спрашивая разрешения, и никто не посмел его остановить. — Где он? — спросил он без предисловий. — Внизу, у воды. — Джек кивнул в сторону реки. — Сел и не двигается. Не слышит. Не реагирует. Мы пробовали — бесполезно. Ганнибал не задал больше ни одного вопроса. Он просто пошел вниз, туда, где в окружении людей сидел свернувшийся в комок Уилл. Люди расступались перед ним — кто-то узнавал, кто-то просто чувствовал ту властную, спокойную силу, которая не терпела возражений. Ганнибал не смотрел на них. Он смотрел на Уилла. Тот сидел на мокрой земле, обхватив колени руками, уткнувшись в них лицом. Плечи вздрагивали. Все тело мелко тряслось. Он был здесь и одновременно — не здесь. Ганнибал остановился в шаге, оценивая ситуацию. Потом, не говоря ни слова, сел на корточки, а затем — на землю. Рядом с Уиллом. В ту же грязь, на ту же мокрую траву. Он сел так, чтобы быть на одном уровне. Не сверху. Не стоя. Рядом. — Уилл. Голос тихий, спокойный, без паники. Ганнибал не кричал, не тряс за плечи, не пытался поднять. Он просто сидел рядом и говорил. — Ты в безопасности. Ты не там, где тебе кажется. Ты в парке у реки. Сейчас день. Идет дождь. Ты на месте преступления. Уилл не поднял головы. Дрожь не унималась. Ганнибал подождал несколько секунд, давая словам осесть. — Ты Уилл Грэм. Тебе двадцать пять лет. Ты консультант ФБР. Ты работаешь с агентом Кроуфордом. У тебя есть собаки. Семь собак. Они ждут тебя дома. Голос был ровным, почти монотонным, но в нем чувствовалась та особая, гипнотическая сила, которая заставляла слушать. Уилл не шевелился, но его дыхание, кажется, чуть выровнялось. — Ты дышишь, Уилл. Вдох. Выдох. Медленно. Я рядом. Ты не один. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, положил ладонь на спину Уилла. Между лопаток. Теплая ладонь, уверенная, но не давящая. Просто присутствие. Просто точка опоры. Уилл вздрогнул, но не отстранился. — Ты здесь, — продолжал Ганнибал. — Сейчас. В этом году. В этом городе. Ты не маленький. Ты вырос. Ты сильный. Ты справишься. Рука на спине чуть надавила, мягко, ритмично — в такт дыханию, которое Ганнибал задавал своим спокойным, размеренным голосом. — Вдох. Выдох. Хорошо. Еще раз. Спина под ладонью постепенно переставала дрожать. Дыхание становилось глубже, ровнее. Уилл не поднимал головы, но плечи опустились, расслабляясь, как будто тяжесть, которая давила на них, начала отпускать. — Я рядом, — повторил Ганнибал. — Ты не один. Ты справишься. Он не торопил. Не требовал. Просто сидел рядом, дышал, держал руку на спине Уилла, и ждал. Люди наверху замерли, глядя вниз. Кто-то пытался подойти ближе, но Джек жестом остановил. — Оставьте их, — сказал он тихо. Внизу, у воды, двое мужчин сидели в грязи. Один — свернувшийся, дрожащий, с глазами, полными слез. Второй — спокойный, уверенный, с рукой на чужой спине. И тишина между ними была такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. ——— Уилл пришел в себя не сразу. Сначала появилось дыхание — глубокое, ровное, чужое. Кто-то дышал рядом, и этот ритм тянул его за собой, как якорь, вытаскивающий со дна. Потом — тепло. Чья-то рука на спине, тяжелая, уверенная, живая. Потом — голос, который говорил что-то тихое, спокойное, не требующее ответа. А потом Уилл открыл глаза и понял, где находится. Грязь под коленями. Сырой воздух. Запах реки и крови. И люди. Много людей. Они стояли наверху и рядом, смотрели, шептались. Кто-то уже отвернулся, кому-то было неловко, кто-то смотрел с жалостью, кто-то — с любопытством. Фредди Лаундс. Он успел заметить ее лицо среди зевак. И понял, что завтра об этом узнают все. Провалиться сквозь землю. Мысль была единственной, четкой, острой. Он дал слабину. При всех. При Джеке, при коллегах, при чужих людях. Сел в грязь, как ребенок, и плакал. А теперь рядом с ним сидел Ганнибал Лектор — в своем идеальном костюме, в грязи, на мокрой траве. Ради него. По-любому отменив сеанс. Бросив пациентов. Примчавшись, потому что Джек позвонил. Потому что Уиллу стало плохо. Уилл попытался подняться и понял, что не может. Ноги были ватными, руки дрожали, тело не слушалось. Он сделал еще одну попытку — и едва не упал лицом вниз, если бы рука на спине не перехватила его. — Не торопись, — голос Ганнибала был ровным, спокойным. — Дай себе время. — Я... — Уилл сглотнул, голос сел, прозвучал чужим. — Я в порядке. — Конечно, — Ганнибал не стал спорить. Просто поддержал, когда Уилл снова попытался встать, и на этот раз удержал. Ноги не держали. Уилл чувствовал это каждой клеткой — как после долгой болезни, когда мышцы забыли, что такое сила. Он стоял, опираясь на Ганнибала, и ненавидел себя за это. — Я могу сам, — сказал он, но прозвучало жалко даже для него самого. — Знаю, — Ганнибал не убрал руку. — Но позвольте мне помочь. Он повел Уилла вверх, к машинам. Шаг за шагом, поддерживая под локоть, не давая упасть. Люди расступались перед ними, кто-то отвернулся, кто-то смотрел, но Уилл не видел лиц. Только землю под ногами, которая плыла, и руку Ганнибала, которая держала крепко, уверенно, не отпуская. Они дошли до машины Ганнибала. Черный "Мерседес", дорогой, чистый, идеальный. И Уилл, весь в грязи, с мокрыми джинсами, с лицом, по которому еще не высохли слезы, стоял перед ним и чувствовал себя чужим. — Я испачкаю... — Не имеет значения, — Ганнибал открыл дверь. — Садитесь. Уилл хотел возразить, но сил не было. Он просто сел, чувствуя, как грязь с его ботинок и джинсов остается на идеальном кожаном сиденье. Ганнибал закрыл дверь, обошел машину, сел за руль. Не сказал ни слова. Просто завел двигатель и выехал с парковки. Они ехали молча. Уилл смотрел в окно, на серый город, на мокрые улицы, на людей, которые жили своей обычной жизнью. И чувствовал, как внутри медленно, по капле, возвращается что-то похожее на реальность. — Я отменил прием, — сказал Ганнибал, когда они остановились на светофоре. — Не беспокойтесь об этом. — Я и не беспокоюсь, — соврал Уилл. Ганнибал не ответил. Просто повернул руль, сворачивая на знакомую дорогу. Уилл узнал ее не сразу — только когда машина остановилась у его дома, понял, что они приехали. — Как вы... — начал он. — Джек сказал адрес, — Ганнибал заглушил двигатель. — Пойдемте. Он снова помог Уиллу выйти, снова поддержал, когда ноги подкосились. Довел до двери, подождал, пока Уилл найдет ключи (руки дрожали, ключи не слушались), и только потом вошел следом. В доме было тихо. Собаки бросились к Уиллу, радостные, шумные, но Ганнибал жестом остановил их — и они, к удивлению Уилла, послушались. Уилл хотел что-то сказать, но Ганнибал опередил: — Идите переоденьтесь. Я посмотрю, что есть на кухне. Уилл хотел возразить. Сказать, что он в порядке, что не надо, что он сам. Но ноги уже несли его в спальню, потому что сил спорить не было. Он переоделся медленно, механически. Стянул грязную одежду, натянул сухие джинсы, старую мягкую футболку. В зеркале на него смотрел чужой человек — бледный, с красными глазами, с лицом, по которому все еще было видно, что он плакал. Уилл отвернулся и вышел в коридор. Ганнибал был на кухне. Он стоял у открытого холодильника и смотрел внутрь с выражением, которое Уилл не мог прочитать. Пустые полки. Пара яиц, почти просроченный йогурт, засохший сыр, бутылка кетчупа. Вот и всё. — Вы не едите, — сказал Ганнибал, закрывая холодильник. — Ем, — Уилл сел за стол, потому что ноги снова начинали подкашиваться. — Просто не успеваю в магазин. Ганнибал ничего не сказал. Он открыл шкафы, нашел рис, нашёл какие-то консервы, что-то еще, чего Уилл сам уже не помнил. Достал доску, нож, кастрюлю. И начал готовить. Уилл смотрел на него и не мог отвести взгляд. Ганнибал Лектор, психиатр, который отменил ради него прием, который сидел с ним в грязи, который привез его домой — теперь стоял у его плиты и варил рис. В дорогом костюме, который Уилл испачкал. В чужой кухне, где не было продуктов. И выглядело это так естественно, будто он делал это каждый день. Через пятнадцать минут перед Уиллом стояла тарелка с горячим рисом, яйцом-пашот и чем-то еще, что Ганнибал соорудил из того, что нашел. Это не было похоже на те шедевры, которыми Лектор кормил их в прошлый раз. Но пахло вкусно. По-настоящему. Домашне. — Ешьте, — сказал Ганнибал, садясь напротив. Уилл взял вилку. Ел медленно, не чувствуя вкуса, но чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку. Ганнибал не торопил. Не спрашивал. Просто сидел напротив и смотрел. Когда тарелка опустела, Ганнибал встал, налил воды, поставил перед Уиллом. — Теперь — отдых. — Я не... — Уилл, — голос был мягким, но в нем чувствовалась та самая сталь, которая не терпела возражений. — Вы сегодня упали. Буквально. И вам нужно время, чтобы прийти в себя. Не спорьте. Уилл хотел возразить. Хотел сказать, что он в порядке, что ему нужно работать, что он не может просто лечь и... Ганнибал подошел к нему, протянул руку. Помог встать. Повел в спальню. Собаки уже лежали на кровати, подняли головы, но Ганнибал снова посмотрел на них — и они, фыркнув, перебрались на пол. Уилл сел на край кровати, чувствуя, как его снова накрывает слабость. — Ложитесь, — Ганнибал взял плед, лежащий на спинке кресла, расправил. Уилл лег. Плечом к плечу с Ганнибалом, который заботливо укрывал его. И только когда одеяло накрыло его с головой, он понял, что сейчас это похоже на то, как мама когда-то укладывала его спать. Укутывала, прятала от мира. — Я не ребенок, — сказал он, но голос прозвучал сонно, тихо. — Знаю, — Ганнибал поправил край одеяла. — Отдыхайте. Он не ушел сразу. Стоял рядом, смотрел, как Уилл закрывает глаза, как дыхание выравнивается, становится глубже. И только когда понял, что тот засыпает, тихо вышел из комнаты. Уилл слышал, как закрылась дверь. Как Ганнибал сказал что-то собакам — тихо, спокойно. Как щелкнул замок входной двери. А потом наступила тишина.