Революция в глубинах души

Пекинский вокзал. У выхода стоял один человек: безупречный костюм, в левом ухе бриллиантовая серьга. За спиной четверо охранников в чёрных костюмах и тёмных очках. Чжань Синь тут же разревелся: "Второй дядя, уа-а-а-а!" Сунь Лян: "Сяо Цзянь, уа-а-а-а!" Дядя и племянник, наконец-то воссоединившись, нашли удобное положение и прижались щекой к щеке. Чжань Синь уловил лёгкий запах одеколона с плеча Сунь Ляна и мгновенно напрягся. Наревевшись вдоволь, Сунь Лян хлопнул Чжань Сина по затылку: "Только сейчас дал о себе знать, поганец." Чжань Синь только хихикал. Сел в машину вместе с Сунь Ляном, поехал домой, на отличный обед и зажил молодым барчуком при дяде. Шанхай. Особняк Лань. Длинный стол. На каждом конце по человеку. На одном конце сидел старик в традиционном китайском халате (唐裝, дословно "одежда эпохи Тан"). Седые волосы зачёсаны назад и намаслены до блеска, с козлиной бородкой и белоснежными бровями и усами. Старик был превосходно ухожен, с румяным цветом лица. Обеими руками опирался на деревянную трость. На большом пальце надето нефритовое кольцо-наперсток (玉扳指, нефритовое кольцо-наперсток; в Китае носилось на большом пальце, изначально использовалось для защиты пальца при стрельбе из лука; в эпоху Цин превратилось в символ статуса и власти среди аристократии и коллекционеров). Нефритовое кольцо Линь Цзинфэн знал. Его носил сам Цяньлун (乾隆, император Цяньлун, 1711–1799, четвёртый правитель Цинской династии; известный коллекционер антиквариата и произведений искусства). И старика Линь Цзинфэн тоже знал. Звали его Лань Тань. В их кругу его называли Старец Лань (藍翁, дословно "старец/почтенный Лань"). Линь Цзинфэн был привязан к другому концу длинного стола. Он понял: его ждёт большое угощение это пытки. Линь Цзинфэн смотрел на старика в дальнем конце стола и холодно сказал: "Наставник." Лань Тань поставил флакончик нюхательного табака (鼻煙壺, маленький флакончик для нюхательного табака с плотно закрытой крышкой; в Китае эпохи Цин превратился в предмет коллекционирования с тончайшей росписью изнутри; один из символов утончённого вкуса) на стол: "Не смею принимать такой почёт! Говорят, третий господин Линь сделал себе громкое имя в нашем мире!" Линь Цзинфэн: "Всё благодаря наставничеству учителя." Лань Тань задумчиво смотрел на Линь Цзинфэна. Двое помощников в тёмных очках выложили на стол всё, что было при нём. Кошелёк, полный набор инструментов для вскрытия гробниц, телефон, бумажные бомбы (紙片炸彈, самодельные взрывные устройства из специально подготовленной бумаги, используемые как отвлекающее средство или для подрыва), круглый нефритовый медальон. Лань Тань спросил: "Третий, где вещь?" Линь Цзинфэн: "Ученик не знает, о какой вещи говорит учитель. О сборнике стихов Цанъян Гьяцо? Учитель любит читать?" Лань Тань засмеялся. Женщина слева за его спиной мягко проговорила: "Задание, которое учитель поручил супруге второго старшего брата, найти тысячелетние кости Будды в гробнице в Цзяочжоу. Третий нашёл их?" Лань Тань взял белый нефритовый медальон с узором дракона, поднёс к свету, мельком взглянул и бросил обратно на стол. Глухой стук. "Состарился!" — дрожащим голосом сказал Лань Тань. Линь Цзинфэн прищурился. Слова хозяйки Бинь молнией пронеслись в голове. Он негромко произнёс: "Старшая сестра-наставница, этот заказ на поиск реликвий выпустили вы?" Женщина в ципао (旗袍, традиционное китайское женское платье с воротником-стойкой и боковым разрезом; возникло в эпоху Цин, получило широкое распространение в Шанхае 1920–1930-х годов) оказалась старшей сестрой-наставницей Линь Цзинфэна. Тонкие брови слегка приподнялись, и она с лёгкой укоризной сказала: "Третий, ты всегда такой и молчишь, и правды не говоришь." Линь Цзинфэн сказал: "Я действительно не видел реликвии. Всё, что было вынесено из гробницы, лежит здесь." Старшая сестра-наставница мягко произнесла: "Сяо Шуан." Мужчина, стоявший позади неё, с лицом, наполовину скрытым за широкими тёмными очками, сипло ответил: "Да." Линь Цзинфэн мгновенно вздрогнул так, что тело пронзило насквозь. Этот голос был ему слишком хорошо знаком. Хоть он и сильно изменился, но всё эти годы жил в его памяти. "Сяо Шуан?" — голос Линь Цзинфэна задрожал. Мужчина снял тёмные очки и вежливо кивнул: "Доброго здоровья, младший дядя-наставник." Линь Цзинфэн: "Ты... Сяо Шуан?!" Мужчина сказал: "Младший дядя-наставник, меня теперь зовут Ван Шуан." Сяо Шуан жив! В голове у Линь Цзинфэна всё поплыло. Он не отрываясь смотрел на него. Лицо было почти полностью изуродовано. От скул до лба всё выжжено и покрыто пузырями. Кожа у внешних уголков глаз лопнула, обнажив многочисленные рубцы от швов. От виска до левого уха тянулась ямистая, бугристая кожа без единого волоса. Как у чудовища. Один из помощников принёс индукционную плиту. На ней стояла небольшая металлическая миска с водой. Линь Цзинфэн бросил на Сяо Шуана один взгляд и отвёл глаза. Ван Шуан странно улыбнулся. Лань Тань сделал знак, и Ван Шуан шагнул вперёд. Линь Цзинфэн сказал: "Сяо Шуан. Тогда я был виноват перед тобой." Ван Шуан поставил индукционную плиту перед Линь Цзинфэном, наполнил металлическую миску водой и небрежно сказал: "Младший дядя-наставник, это же дела прошлого. Зачем столько слов." Ван Шуан включил плиту, схватил Линь Цзинфэна за запястье. На левой руке Линь Цзинфэна была перчатка. Правая, голая, была вдавлена в миску с холодной водой. Сопротивляться было бессмысленно, и Линь Цзинфэн перестал. Плита начала нагреваться. Лань Тань медленно произнёс: "Третий Линь, учитель учил тебя: мы, воры, всем своим состоянием обязаны только своим рукам." Линь Цзинфэн тихо сказал: "Учитель совершенно прав." Вода в металлической миске нагревалась и вот уже стала обжигающей. Линь Цзинфэн с невозмутимым лицом смотрел на закипающую воду, будто это не его рука там варилась. Ван Шуан внимательно наблюдал за его выражением лица. Лань Тань с другого конца стола сказал: "С детства ты не любил прощупывать мертвецов. Эти руки, если так и без... и без пользы!" Ван Шуан засмеялся и поддел: "Руки у младшего дяди-наставника ухоженные. Годятся ещё кое для чего. Незачем портить." Линь Цзинфэн молчал. Вода почти закипела. Тыльная сторона ладони и пальцы налились багровым. Ван Шуан выключил плиту, сжал его запястье и вынул руку из воды. Помощник поставил таз с ледяной водой. Кусочки льда в нём ещё позвякивали, сталкиваясь. Лань Тань сказал: "Раз мертвеца не трогал значит, буддийские реликвии остались нетронутыми. Придётся снова войти в гробницу." Ван Шуан схватил руку Линь Цзинфэна и погрузил в ледяную воду. Когда рука погрузилась, тыльная сторона ладони начала синеть. Казалось, миллионы игл входили в кожу одновременно. Боль была невыносимой. Линь Цзинфэн стиснул зубы. На лбу выступил холодный пот. Он держался из последних сил. Через несколько мгновений рука почти потеряла чувствительность. Лань Тань снова сказал: "Почему твоя старшая сестра-наставница, войдя туда следом, не нашла кости Будды?" Линь Цзинфэн по-прежнему не отвечал. Подержав его руку в ледяной воде, Ван Шуан снова поднял её. Помощник снова принёс индукционную плиту. Над металлической миской снова поднимался пар. Ван Шуан включил плиту. Линь Цзинфэн с непроницаемым лицом опустил руку в горячую воду и крепко зажмурился. Лань Тань сказал: "Чжань Синь. Гражданин США китайского происхождения." Линь Цзинфэн открыл глаза. Лань Тань: "Родился в однополой семье в Нью-Йорке. Родственники: Чжань Ян — инвестор в нью-йоркскую компанию в сфере моды. Лу Шао Жун — заведующий экспозицией Китайского зала Всемирного музея в Нью-Йорке." Лань Тань взял кошелёк Линь Цзинфэна, повертел в руках и развернул к нему фотографию. На снимке Линь Цзинфэн и Чжань Синь лежали на полках в купе поезда. Линь Цзинфэн обнимал Чжань Сина. Фотография очень интимная. Линь Цзинфэн сказал: "Там есть буддийская статуя. Я вспомнил. Реликвии, наверное, внутри неё." Ван Шуан поднял его запястье, взял полотенце и вытер руку. Ван Шуан нежно промакивал руку Линь Цзинфэна. Каждое движение полотенца ощущалось как острый хирургический скальпель, наискось снимающий кожу. Лань Тань холодно спросил: "Где?" Линь Цзинфэн: "Когда выходили из гробницы, отдал человеку по имени Чжан Шуай." Лань Тань холодно хмыкнул и откинулся на спинку кресла, словно обдумывая услышанное. "Учителю осталось жить несколько лет..." — Лань Тань шумно выдохнул. Голос звучал то ли как просьба, то ли как сожаление: "Третий, возвращайся в школу." Линь Цзинфэн холодно сказал: "На самом деле Цзинфэн давно уже хотел вернуться. Только боялся гнева учителя." Лань Тань обрадованно сказал: "Не сержусь! Блудный сын, вернувшийся домой, дороже золота (浪子回頭金不換, дословно "вернувшийся блудный сын не сравним с золотом", классическая китайская поговорка о ценности раскаяния и возвращения на правильный путь). Разве учитель будет сердиться?" Линь Цзинфэн кивнул. Лань Тань кивнул женщине рядом: "Принеси лекарство." Старшая сестра-наставница повернулась к полке, взяла шкатулку, поклонилась и открыла её перед Лань Танем. Тот сделал знак рукой. Женщина плавно поднесла шкатулку к Линь Цзинфэну, поставила на стол. Достала ампулу и шприц. Линь Цзинфэн: "Сяо Шуан, тебе тоже кололи этот препарат?" Ван Шуан засмеялся: "Сяо Шуан его не заслужил." Старшая сестра-наставница набрала препарат в шприц, щелчком выгнала пузырьки и наискось ввела иглу в руку Линь Цзинфэна. Зрачки Линь Цзинфэна расширились. Взгляд поплыл и стал пустым. Через мгновение его тело начало конвульсивно вздрагивать, уже не подчиняясь воле. Лань Тань хрипло произнёс: "Третий. Спрошу последний раз. Где кость?" Линь Цзинфэн рухнул на пол, скрючился и продолжал биться. Что-то бормотал. "Сяо Цзянь... иди сюда... иди сюда..." Ван Шуан нагнулся, приложил ухо к губам Линь Цзинфэна. Тот говорил с перерывами, снова и снова одно и то же. Ван Шуан покачал головой в сторону Лань Таня. Лань Тань кивнул: "Раз так третий тоже вернулся. Поедете в Тибет. Препарата с собой не более четырёх ампул. Не больше." Женщина мягко сказала: "Учитель, четыре раза по семь двадцать восемь дней. Боюсь, третий не доживёт до возвращения." Лань Тань погладил бороду: "Тогда добавить ещё одну. Тридцать пять дней. Третий крепкий. Учитель растил его с детства знает, что он справится." Пекин. Ресторан "Юйпинь Шэньчу" (禦品神廚, дословно "императорская кухня богов"; 禦品 — товар высшего, "императорского" сорта, 神廚 — кухня богов или волшебный повар). В отдельном кабинете с богатым убранством, где официантки были одна краше другой, Сунь Лян поел совсем немного и теперь сидел напротив Чжань Сина с довольной улыбкой. Чжань Синь: "Этот суп хорош. Ещё миску, пожалуйста. Второй дядя, ты слышал о Миньцине в Ганьсу?" Сунь Лян: "Никогда не слышал. Что за дыра? Куда ты вообще ездил на этот раз, Сяо Цзянь? Рассказывай всё второму дяде." Чжань Синь принял миску супа, поблагодарил официантку и начал рассказывать Сунь Ляну о своих странствиях. Опасные моменты, конечно, опустил или упомянул вскользь, одной фразой. Но даже в таком виде Сунь Лян слушал не без изумления. Хмыкнул и сказал: "Ну и дела. Понятно, почему ты не хотел ехать в Пекин. Так интересно лазить по подземным ходам? И что вдруг надумал возвращаться?" Чжань Синь развалился на стуле и с довольным видом сказал: "У моего друга возникли дела, не мог меня больше брать с собой. Вот и вернулся. Наелся до отвала! Всё, больше не могу!" Сунь Лян: "Когда в Нью-Йорк? Твой отец такой зануда, чуть ли не разорил меня своими звонками. Наелся? Оплачу." Официантка принесла счёт. Сунь Лян небрежно нарисовал в строке подписи свиную морду. Чжань Синь вытер рот и сказал: "Девушка, принесите чек, пожалуйста (發票, официальный налоговый чек в Китае, отличается от обычного кассового чека; необходим для отчётности и налогового контроля; также часто используется в лотерейных акциях)." Сунь Лян: "Чек? Кому сдавать будешь?" Чжань Синь: "На чеке можно поскрести выиграть приз. Второй дядя, ты такой отсталый. Этого не знать." Сунь Лян с сомнением кивнул. Чжань Синь добавил: "Несколько штук принесите." Чжань Синь имел в виду мелкими суммами, чтобы больше шансов выиграть. Но Сунь Лян понял по-своему и распорядился: "Да, несколько штук. И все прошлые чеки, которые не выдавали, тоже сюда." Официантка: "..." Управляющий лично принёс толстую пачку чеков. Сунь Лян сказал: "Скреби всё. Принесите хороший чай. Пока не наскребёшься никуда не уходим." Чеки на столе сложились в стопку пять сантиметров высотой. Чжань Синь скрёб один за другим. Думал о Линь Цзинфэне. Глаза защипало. Сунь Лян с улыбкой сказал: "Сяо Цзянь вырос. Смотрю другой стал. Не шалит, не буянит. Видно, самостоятельное путешествие действительно закаляет." Чжань Синь: "Угу." Сунь Лян: "Твой боковой ама (側阿瑪, в маньчжурском языке 阿瑪 — отец; 側 — боковой, неглавный; здесь — шутливое прозвище Чжань Яна как "второго" отца в однополой семье; противопоставляется "главному" 正阿瑪) поначалу места себе не находил хотел старшего брата отправить тебя искать. Старший брат занят, магазин не оставить. Говорит, пусть Сяо Цзянь сам закаляется. Вот и закалился! Вернулся и другой человек, собранный! Хе-хе-хе!" Чжань Синь: "Хе-хе-хе... Второй дядя, когда вы с Лу Шао Жуном и старшим дядей побратались, старшему уже было тридцать?" Сунь Лян: "Да. А что?" Чжань Синь: "Нашли общий язык? Разрыв в возрасте же. И ты такой богатый, а Лу Шао Жун тогда был никем..." Сунь Лян: "Ёлки, мы же братья. Какие деньги между братьями? Главное что человек настоящий. Деньги это не главное. Так ведь, Сяо Цзянь?" Чжань Синь: "Угу." Чжань Синь поскрёб чек на пять юаней, сунул в карман. Больше не захотел. Сказал: "Хватит скрести. Скучно." Управляющий забрал стопку обратно. Сунь Лян сказал: "Устал? Поедем домой, будешь скрести когда захочешь." Чжань Синь кивнул. Сунь Лян обнял его за плечо. Дядя с племянником вышли из ресторана и поехали домой. Чжань Синь бывал у Сунь Ляна не впервые. Но с тех пор как Сунь Лян принял компанию, мать перестала подолгу жить в Пекине. Стояла зима. Госпожа Жэнь уехала кататься на лыжах в Швейцарию. В огромном трёхэтажном особняке из жильцов только Сунь Лян. Туда-сюда снуют охранники и прислуга. Пустовато и без особого уюта. Глубокой ночью. Чжань Синь, волоча за собой одеяло, постоял у двери Сунь Ляна и сказал: "Второй дядя, давай вместе спать." Сунь Лян как раз бросал дротики. Нажал на пульт, открыл дверь и сказал: "Входи. Вырос уже, а всё как в детстве приедет в Пекин, и обязательно нужно, чтобы второй дядя рядом был." Чжань Синь взял дротик и небрежно метнул. Точно в яблочко. "О-го-го!" — сказал Сунь Лян. "Сяо Цзянь уже лучше второго дяди!" Чжань Синь повалился на кровать и промычал что-то невнятное. Говорить совсем не хотелось. Когда-то в детстве бросать дротики учил его именно Сунь Лян и водил рукой. Сунь Лян сказал: "Что опять? Что случилось?" Чжань Синь перевернулся на живот, полежал, подумал и сказал: "Второй дядя, меня поимели." Сунь Лян: "Ёлки, дал себя поиметь и не поимел в ответ..." "...что ли?" Уголок рта у Сунь Ляна дёрнулся. Он внимательно смотрел на Чжань Сина. Тот повернул голову набок, прижал подушку к половине лица и украдкой наблюдал за реакцией дяди. Сунь Лян открыл рот и долго не мог закрыть: "Ты... Сяо Цзянь? Что с тобой такое? Объясни толком." Чжань Синь: "Я же писал тебе раньше что влюбился. Тот, с кем я путешествовал. Линь Цзинфэн." Сунь Лян с видом человека, которого огрели по голове. "Отцу сказал?" — наконец опомнился он. Чжань Синь: "Сказал. Только мы расстались. И я тоже поимел в ответ." Сунь Лян долго думал. В голове всё перемешалось. Наконец кивнул: "Ну... хоть... поимел в ответ... не в накладе остались. Сяо Цзянь, ты на парней западаешь?" Чжань Синь промолчал. Сунь Лян сказал: "Это... ничего страшного. Второй дядя потом познакомит с кем надо. Первая любовь она всегда проходит. Не переживай." Глаза у Чжань Сина покраснели. Он кивнул. Сунь Лян тоже не знал, что сказать. Чжань Синь лежал на животе и через несколько минут уснул. Сунь Лян закурил в комнате. Подумал. Потом затушил сигарету, лёг в кровать и вытянул руку, чтобы Чжань Синь мог положить на неё голову, совсем как лет десять назад, когда маленький племянник приезжал в Пекин в гости и засыпал в объятиях второго дяди. От пижамы Сунь Ляна шёл приятный запах. Лёгкий спортивный одеколон с живым теплом кожи. Новинка этого года: аромат степной серии. Чжань Синь увидел во сне что-то смутное. Под бескрайним синим небом тянулись ледники. Между ними полосы зелёных лугов, как пояс на одежде бога высокогорья. Стадо тибетских антилоп испугалось чего-то и бросилось бежать. Вдали звучала раздольная, древняя песня. Чжань Синь вдруг обнаружил, что одет в тибетском костюме, а сам стоит босиком на холодной чёрной земле. Шаг вперёд и под ногами вечная мерзлота. Шаг назад и тут же колючие заросли. В зарослях притаились десятки мужчин, тоже в тибетских одеждах. Синие шёлковые халаты (藍綢武袍, синий шёлковый боевой халат, традиционная тибетская мужская одежда для воинов и знати). На поясе широкие золотые пояса. У каждого тибетский нож. На щеках у всех высокогорный румянец от постоянного солнечного света. Они переговаривались на языке, которого Чжань Синь не понимал. Несколько тибетских мужчин что-то быстро говорили, судя по всему, докладывали своему вождю. Вождь был широкоплечим могучим мужчиной с тёмной шеей и открытым лицом. Взгляд был глубокий, как у потомка тибетцев (吐蕃人種, дословно "этническая группа Тубо"; Тубо — древнетибетское государство VII–IX вв.) Густая борода скрывала черты, одновременно суровые и красивые. Благородный принц! Видавший виды суровый мужчина! Могучий силач! Именно такие мужчины нравятся Чжань Сяо Цзяню больше всего на свете!! Чжань Синь тут же пришёл в возбуждение. Не разбирая, сон это или явь, кинулся вперёд как голодный тигр. Вождь негромко произнёс что-то. Слоги были медленными и низкими. Потом выдернул из пояса нож и издал боевой клич. С края снежных гор медленно двигалась вереница монахов. Нож в руке вождя сверкал, как сами эти бескрайние горы. Он повёл за собой сотню человек, и все они ринулись из зарослей! Чжань Синь резко открыл глаза в лучах утреннего солнца. Комната была залита золотым светом. На прикроватной тумбочке тихо светился квадратный нефритовый камень. Сон застрял в той сцене: красный монах, отделённая от тела голова, кровь, хлынувшая в воздух. Утреннее солнце проникало в комнату сквозь шторы узкими полосами. Они падали прямо на нефритовый камень, делая его прозрачным и сверкающим. В самом центре камня, казалось, осталась пойманная золотая нить утреннего света. Она медленно кружилась в полупрозрачной глубине. Чжань Синь поднял камень и посмотрел. Заметил, что его рюкзак аккуратно разобран, а вещи ровно сложены на столе. Он встал, нажал кнопку звонка. Тут же появилась прислуга. Горничная сообщила, что Сунь Лян принимает гостей в гостиной, и просит молодого господина пока прогуляться в саду, потом позавтракают вместе. Чжань Синь почистил зубы, в пижаме спустился вниз и, проходя мимо гостиной, бросил взгляд внутрь. Сунь Лян разговаривал с седовласым учёным в очках. Позади учёного стоял крупный мужчина в чёрном: широкоплечий и в тёмных очках. "Господин Жэнь," — сказал учёный. "В наших исследованиях наметился поэтапный прорыв." Сунь Лян: "Декан, моя фамилия Сунь." Учёный торопливо поправился: "Да, господин Сунь. Прошу простить, что побеспокоил так рано. Наш институт на протяжении многих лет..." Чжань Синь знал, что несколько лет назад Сунь Лян финансировал исторический факультет одного пекинского университета и учредил стипендию. Решил, что это, наверное, какой-то конец семестра доклад об итогах, ничего особенного. Уже было собрался уйти, но вдруг расслышал слова декана. "На этот раз политика в сфере археологии в Тибетском автономном районе несколько смягчилась в отношении районов Чжада (劄達, уезд в округе Али на западе Тибета; район расположения Гугэ) и Али (阿里, округ на западе Тибета; один из наиболее отдалённых и исторически значимых районов с древними буддийскими памятниками). Кроме того, на границе были обнаружены новые руины Гугэ (古格遺址, руины древнего тибетского царства Гугэ, существовавшего приблизительно с X по XVII век в районе нынешнего уезда Чжада; рухнуло при загадочных обстоятельствах; один из наиболее таинственных памятников тибетской истории). Внутри найдены ценные материалы о "раннем периоде распространения буддизма" (前弘期, дословно "ранний период распространения", термин тибетской историографии: первый этап проникновения буддизма в Тибет, приблизительно VII–IX вв., до его уничтожения Лангдармой) и о "распознавании Тибета". Скоро зимние каникулы. Мне кажется, это прекрасная возможность для научной экспедиции и практики студентов." Любопытство Чжань Сина вспыхнуло мгновенно. Руины Гугэ? Тот самый Лангдарма (朗達瑪, тибетский царь, правивший в IX веке; известен жестокими гонениями на буддизм, уничтожением монастырей и убийством монахов; его правление привело к упадку тибетской монархии и прерыванию буддийской традиции более чем на сто лет; слова "видел Будду — убил Будду, видел бога — убил бога" отражают его политику), который рубил Будд, рубил богов, ни перед кем не склонялся и оборвал всю тибетскую буддийскую традицию более чем на сто лет? Чжань Синь зашёл в гостиную и с любопытством спросил: "Разве Гугэ не на границе? Государство уже разрешает туда археологические экспедиции?" Декан не знал, кто такой Чжань Синь. Сунь Лян представил его: "Это сын моего побратима. Чжань Синь." "Чжань Синь?" — крупный мужчина позади декана бросил на него взгляд из-под тёмных очков. Мужчина снял очки. Открылись тёмно-коричневые зрачки. Он вежливо сказал: "Привет. Меня зовут Хо Ху." Глаза у Хо Ху (霍虎, дословно "тигр Хо"; 霍 — фамилия, 虎 — тигр) были красивые. Как янтарь в воде. Зрачки кошачьи, с характерным блеском кошачьего глаза. Чжань Синь: "??" Внезапно его охватило острое ощущение узнавания. Декан дал Хо Ху знак не болтать лишнего и поднялся: "Оказывается, сын господина куратора Лу. Прошу, садитесь." Чжань Синь с улыбкой сказал: "Лу Шао Жун ещё не куратор. Вы только что упомянули "распознавание Тибета". Я кое-что об этом слышал. Это правда существует?"