Глава 4
7 марта 2026 г., 23:25
Был почти вечер, когда Энди это заметила. Она провела несколько часов в помещении для размножения растений, погруженная в ритм — опрыскивая лотки, пересаживая рассаду роз, заново подписывала привередливые саженцы шалфея, которые отказывались определиться со своим местом. Солнце уже начало медленно отступать, рассыпая золото по бетонному полу, словно теплая патока.
Она повернулась, чтобы ополоснуть руки в раковине, и замерла. Утром этого там не было.
Аккуратно прислоненный у края окна, там, где свет едва касался подоконника, стоял одинокий горшок. Глянцевая чёрная керамика. Чистая, современная. А в нём — что-то странное.
Тонкие, безлистные стебли, как скульптурные рёбра, бледно-зелёные и вытянутые. Это больше походило на существо, чем на растение. Она медленно опустилась на колени, осматривая его.
Призрачно-белые цветы распускались, как трубы, пять или шесть штук, слегка окрашенные по краям в фиолетовый цвет. Листья были широкими и чуть скрученными, матово-зелёными, словно хранили в себе тайны.
Она подошла ближе, невольно почувствовав непреодолимое влечение. Воздух вокруг был другим — дурманящим, ароматным, почти сладким, от которого у нее перехватило дыхание. Она медленно присела рядом, осматривая растение.
Никакой бирки из питомника. Только маленький рукописный ярлычок, привязанный вощёной нитью к стеблю у основания.
Одно слово, тёмными чернилами:
Datura.
Энди нахмурилась. Она знала это название. Смутно. Что-то из статьи, которую она когда-то читала в полусонном состоянии. Ядовитое. Галлюциногенное. Цветущее ночью. Красивое так, как часто бывают красивы опасные вещи.
Она оглянулась через плечо, почти ожидая, что кто-то наблюдает. В комнате было тихо. Единственным звуком было медленное капание конденсата с потолка теплицы.
Она потянулась рукой — потом передумала. Напрягла память, вспоминая старые книги, которые начала читать, и вспомнила то прозвище этих фиолетовых цветов: «Дьяволова труба».
Оно было потрясающим. И казалось посаженным намеренно. Не случайно. Послание в форме лепестков.
Позже, разбирая полку в дальнем хранилище в поисках запасного распылителя, Энди нашла бумагу. Сложенную пополам. Засунутую между садовым журналом 2002 года, тяжёлым плесневелым ящиком и забытой коробкой бечёвки. На этот раз без конверта. Без пометок снаружи.
Внутри: распечатанная страница — её.
Запись в блоге многолетней давности, давно удалённая. Что-то, написанное в поздний ночной час о потере, и корневых системах, и о том, как горе иногда растёт вбок. Она помнила, как удалила её утром после публикации. Это казалось слишком обнажённым. Слишком много.
Но вот она. С пометками.
Исчёрканная карандашом — чёткие линии на полях. Одна вычурная метафора зачёркнута. Фраза подчёркнута дважды. Маленькая галочка рядом со строкой, которую она едва не удалила: «Некоторые вещи выживают только когда их достаточно долго оставляют в покое, чтобы они расцвели».
Внизу, ручкой:
Вы лучше, чем думаете. — М.
Энди невольно села на пол, лист бумаги все еще лежал у нее на коленях.
Как она её нашла? Почему именно это? Почему сейчас?
Датура оставалась на месте, неподвижная в углу, бледные цветы слабо светились в тускнеющем свете. Она не притронулась к ней. Но смотрела, пока не зашло солнце.
***
Была полночь, когда Энди увидела, как изменился свет. Она лежала в постели под одеялом, окно было приоткрыто, чтобы впустить морозную тишину Болинаса, а рядом лежал её нетронутый дневник. Датура не выходила у неё из головы весь вечер — даже в тишине она давила на мысли. Прошла почти неделя с тех пор, как она появилась в углу оранжереи. Никаких новых записок. Никаких объяснений. Найджел уверял, что она всегда там стояла. Энди ему не верила. Она села, натянула свитер и прошлёпала босиком по мансарде. Нашла пару разношенных ботинок и вышла. К тому времени, как она добралась до оранжереи, небо стало чернильно-чёрным. Луна, полная и низкая, висела за облаками, как оброненная жемчужина. Она отперла дверь и скользнула внутрь. Датура стояла в ожидании — высокая, жуткая, застывшая. И на этот раз она цвела. Шесть безупречных труб раскрылись, широкие и бархатисто-белые, края завёрнуты нежно, как пергамент, поднесённый к огню. Аромат теперь был безошибочно узнаваем, низкий, сладкий, наркотический, почти неправильный. Он заполнял воздух, как шёпот, который не предназначался для чужих ушей. Энди стояла неподвижно. Сердце замерло. Дыхание стало поверхностным. Она не притрагивалась. Просто смотрела. На то, как она светится в полутьме. На то, как она раскрывается так полно, так бесцеремонно — но только сейчас, в темноте. Это было прекрасно. И немного пугающе. Она присела рядом, уперев колени в прохладный бетон, и смотрела на цветы, словно они могли заговорить. Она вернулась домой и не смогла уснуть. Утром у ржавых ворот оранжереи её ждало послание. Простой конверт. Тот же почерк. Сегодня хороший день, чтобы перестать делать вид, что вам не любопытно. 16:00. Не опаздывайте. — М. Энди прочитала его один раз, затем спрятала в куртку и повернулась к холму. Ворота были уже открыты. Энди замерла внизу тропинки, ее ботинки мягко хрустели по гравию. Над ней зимний сад мерцал — весь из стекла и геометрических форм, примостившийся на склоне холма, как призма в ожидании света. Строение казалось скорее выросшим, чем построенным, наполовину поглощённым плющом и сумерками. Она сделала вдох. Запах датуры всё ещё держался на свитере. Сладкий, дурманящий, чуть более насыщенный, чем нужно. Внутри личный зимний сад оказался теплее, чем она ожидала. Воздух хранил влажную, ухоженную тишину. Незнакомые ей растения вились и расползались вокруг антикварной, дорогой мебели. Вьющиеся растения обвивались вокруг балок, словно ленивые змеи. Бледные орхидеи свисали с проволочных корзин, словно тайны. Всё было тщательно продумано. Намеренно. Своеобразная живая тишина. А потом — зеркала. Вдоль дальней стены, деформированные и позолоченные, разные по размеру и возрасту. Одни стояли, прислонённые к стене, другие висели криво. Стекло переливалось и мерцало старым серебром. На мгновение она увидела себя десятки раз — раздробленную, умноженную. А потом— Вот. Силуэт в одном из зеркал. Неподвижный. Наблюдающий. Энди обернулась. М стояла на дальней стороне комнаты, наполовину укрытая тенью плюща. Стройная, элегантная, сдержанная до остроты. Она была одета в чёрное, рукава закатаны, бледные руки обнажены. Её волосы, безошибочно узнаваемые по серебристому цвету, ниспадали на глаза, словно заявление. Она выглядела именно так, как Энди её себе представляла. И совсем не так, как ожидала. М поначалу молчала. Просто изучала её — не холодно, а так, как изучают натяжение в стекле, прежде чем его поднять. Прошло мгновение. Потом тихо сказала: — Вы всегда заходите в комнаты, которые отражают вас прежде, чем принимают? Энди моргнула. — Только когда меня приглашают. Уголок рта М дрогнул — не совсем улыбка. Что-то больше похожее на признание. — Хорошо. Я не люблю незваных гостей. Но непрочитанных я не люблю ещё больше. Она шагнула вперёд, свет ловил отражения на зеркальной стене позади неё. Её присутствие было магнетическим, но не подавляющим — она занимала ровно столько пространства, сколько намеревалась, и ни на йоту больше. Энди стояла неподвижно, не зная, нужно ли протянуть руку, или поблагодарить, или извиниться за то, что она существует. Вместо этого она просто сказала: — Я не ожидала зеркал. — Большинство людей не ожидает. — Они ожидают ответов. М прошла мимо неё, указывая на небольшой приставной столик, на котором стояла одна чашка чая, в воздухе мягко поднимался пар. М наклонила голову, слегка прищурив глаза — не от жестокости, а от точности. — Энди, — произнесла она, словно проверяя форму этого слова во рту. — Что это за имя для писателя? Энди моргнула. — Такое, в котором меньше слогов, о которых можно пожалеть. Уголок рта М дрогнул. — Полное имя у вас есть, я полагаю. Или вас вырастили кроссворды. — «Андреа», — сказала Энди. — Но я перестала им пользоваться, когда начала отправлять работы. «Энди Сакс» получает меньше снисходительных писем. — Хм, — произнесла М. — Если вы хотите стать настоящим писателем, вам в конечном счёте может понадобиться настоящее имя. Энди скрестила руки. — Что-то вроде «М»? Вот это сработало. Мелькнуло что-то — не совсем обида, не совсем одобрение. Но определённо интерес. Они стояли в тишине зимнего сада, воздух был мягким от рассеянного света и дурманящего аромата датуры. Где-то наверху стекло скрипнуло, когда упала температура. Энди покачала головой, наполовину смеясь, наполовину измученная. — Боже, — пробормотала она. — Почему все в этом городе говорят загадками? Миранда не ответила сразу. Она просто пересекла пространство между ними медленными, ровными шагами: — Миранда Пристли. Имя прошло сквозь неё, как ток — странный, электрический, окончательный. Она не знала, чего ожидала, но конечно это было именно так. Конечно женщина, стоящая за записками, голосом, тенями, теперь стоит перед ней в тёмном приталенном костюме, окружённая зеркалами и ядовитыми цветами. Миранда. Энди подняла взгляд, встретившись с ней глазами. И потом — не в силах удержаться — позволила взгляду скользнуть вниз. Она разглядела тонкие морщины в уголках губ Миранды. Точность в том, как она стояла, как она существовала, как ничто в ней никогда не менялось. Даже её молчание. Миранда, — подумала она снова. Конечно. — Вы не такая, какой я вас ожидала увидеть, но в каком-то смысле именно такая, — сказала Энди вслух. Бровь Миранды приподнялась. — Никто никогда таким не бывает. Они стояли так, пока Миранда не продолжила: — Приходите на следующей неделе. — Она сказала — К тому времени мелисса полностью увянет. Вы, возможно, захотите это увидеть. Энди не была уверена было это приглашение или угроза. Но всё равно кивнула. И когда она повернулась, чтобы уйти, зеркала позади неё запечатлели её отражение, словно затаенное дыхание.***
В мансарде было тихо, только мягкий шелест страниц был слышен, пока Энди листала блокнот. Запах датуры всё ещё держался в её носу, напоминая о предыдущей встрече. Она сидела за своим столом, держа ручку наготове, пытаясь словами передать сущность Миранды Пристли. Миранда Пристли. Имя отдавалось в голове, неся в себе вес и тайну. Энди набросала несколько строк, потом остановилась, постукивая ручкой по подбородку. Слова казались недостаточными, не способными вместить загадочное присутствие, с которым она только что столкнулась. Телефон завибрировал, выдернув её из мыслей. Не думая, она ответила. — Алло? Знакомый голос ответил, с оттенком раздражения. — Наконец-то. Я пытаюсь дозвониться до тебя несколько дней. Энди замерла. — Нейт? — Да, Нейт. Помнишь меня? Твой парень? Или бывший парень? В последнее время трудно разобрать. Она тяжело сглотнула, тепло, которое она чувствовала раньше, улетучилось. — Я не хотела тебя игнорировать. Всё было сложно. — Сложно? Ты исчезаешь без единого слова, а теперь застряла в каком-то крошечном городке, играешь в садовника? — Это не так, — ответила она. — А как тогда, Энди? Потому что с моей точки зрения похоже, что ты убегаешь. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. — Может, и убегаю. Но мне это нужно, Нейт. Мне нужно время, чтобы разобраться. На линии повисла пауза. — Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. Звонок оборвался, оставив Энди в тишине. Она смотрела на телефон, потом на блокнот. Слова, которые она написала, расплылись, смазанные слезой, которую она не заметила, как уронила.
