потерянный рай

Один лишь способ есть нам справиться с судьбой,

Один есть только путь в мелькании дней:

Пусть тучи разогнать нам трудно над землёй,

Но можем мы любить друг друга сильней.

Этот мир придуман не нами...

      Вечер пах нагретой пылью и дешевым бензином от старой «Импалы» Бобби. Дин сидел на капоте, прислонившись спиной к лобовому стеклу, и сосредоточенно ковырял ногтем обертку жвачки Love Is... ​— Смотри, Кас, — он протянул ладонь. На мозолистой коже лежал крошечный квадратик бумаги. — Опять эти двое под зонтом. ​       Кастиэль придвинулся ближе, чувствуя коленкой бедро Дина. Тот пах хозяйственным мылом и сигаретами «Прима», но для Каса этот запах был слаще и дурманяще любого одеколона. ​— Тут написано: «Любовь — это вместе чинить старый автомобиль», — прочитал Кас, улыбнувшись. ​       Дин фыркнул, картинно задирая нос, но уши его предательски покраснели. — Ерунда. Машину я и сам починю. Любовь — это когда ты мне разрешаешь башку тебе на плечо класть, когда у меня «Ария» в плеере орет. ​       Он вдруг посерьезнел, сложил вкладыш вчетверо и запихнул в нагрудный карман рубашки, прямо над сердцем. — Слушай, Кас... Я школу бросил, ты знаешь. Бобби ворчит, мол, дурак, в ПТУ хотя бы иди. А я не дурак, я просто... я работать хочу. Чтобы у Сэмми куртка была новая. Чтобы мы с тобой... ну, съехали куда-нибудь. — Констатирую факт, Дин Винчестер, — тихо отозвался Кастиэль, переплетая свои пальцы с его, — Ты самый упрямый человек в этом округе. И самый лучший. ​       Дин резко притянул его к себе, вжимаясь лицом в шею. — К-константирую... — передразнил он шепотом, путая буквы. — Слово-то какое придумал, умник. Главное, не бросай меня, ладно? А то я без тебя совсем одичаю.

***

      На кухне Бобби пахло старым деревом и дегтярным мылом. Бобби сидел за столом, тяжело опираясь локтями на клеенку, и чистил яблоко складным ножом. Дин стоял у окна, нервно перекатываясь с пятки на носок. ​— Джо — хорошая девка, Дин. Эллен мне как сестра, она не оставит вас с Сэмми без куска хлеба, если что. Это стабильность. У неё бар, у тебя будут руки и голова. Поженитeтесь, осядете. Хватит уже по приютам да по чужим углам отираться. ​       Дин резко обернулся. Его лицо, обычно веселое и нагловатое, сейчас казалось серым от напряжения. — Я не люблю её, Бобби. Она мне как... как сестра младшая. Ты что, серьезно хочешь, чтобы я всю жизнь прожил с человеком, на которого у меня сердце не ёкает? ​— Любовь — это в книжках, парень! — Бобби хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — А жизнь — это когда у тебя есть крыша над головой и баба, которая тебе щи сварит. Ты после седьмого класса из школы ушел, ты за душой ни гроша не имеешь! Кто тебя еще возьмет? ​— Кас возьмет! — выкрикнул Дин, и в кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы в коридоре.       Бобби замер, нож застыл в миллиметре от яблочной кожуры. Он медленно поднял глаза на Дина. — Что ты несешь? Этот малец... соседский сын?! Дин, ты в своем уме? ​— Да, Бобби. В своем. — Голос Дина вдруг перестал дрожать. Он стал тихим и пугающе взрослым. — Он единственный, кто не смотрит на меня как на «сиротку» или «безграмотного дурачка». Он меня не просто слушает, а слышит. Он... он мне руки бинтует, когда я с деревьев падаю, не потому что надо, а потому что ему больно, когда больно мне.       Дин шагнул к столу, нависая над Бобби. — Я не женюсь на Джо. Я скорее сдохну под забором, чем предам его. Ты говоришь про стабильность? Да мне плевать на неё! Если я не смогу просыпаться и видеть его лицо по утрам, то зачем мне вообще просыпаться? ​       Бобби тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он не был злым человеком, он просто боялся за Дина, который был ему как родное дитя. — Тебя жизнь сломает, сынок. Люди... они не поймут. Сожрут и не подавятся. ​— Пусть подавятся, — Дин горько усмехнулся и вытащил из кармана помятую пачку «Примы». — Я уже привык зубами за жизнь цепляться. Но только за ту жизнь, где есть он. Конст-ан-тирую факт, Бобби. Можешь гнать меня прямо сейчас.       Дин развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла. Он бежал к Касу — сворачивая и делая круг, чтобы успокоить раскалённые нервы, через холодное поле, мимо ржавых гаражей, сжимая в кулаке ту самую жвачку Love Is, которую так и не решился открыть.

***

      Дин влетел в комнату Каса через окно, тяжело дыша, принося с собой запах знойного июльского воздуха и скандала.       Он не сказал ни слова — просто уткнулся лбом в плечо Кастиэля, и тот почувствовал, как парня колотит мелкая дрожь. ​— Всё хорошо, Дин. Я здесь. ​       Винчестер отстранился, вытирая нос рукавом заношенной куртки, и полез в карман. Достал две жвачки Love Is — помятые, с облупившейся краской на обертке. ​— Бобби сказал, что я дурак, — сипло проговорил Дин, протягивая одну Касу. — А я подумал... ну и пусть. Зато у меня есть ты. Давай, открывай. Посмотрим, что там у нас сегодня за «прогноз».       Они одновременно сорвали бумажки. В комнате пахнуло химозной клубникой и бананом — запахом их личного, маленького счастья.       Кас развернул вкладыш. На картинке двое сидели на заборе, глядя на закат. — «Любовь — это... когда ты — его надежная опора», — прочитал Кас тихим, сорвавшимся голосом. ​      Дин посмотрел на свой вкладыш, нахмурился, шевеля губами, пытаясь разобрать буквы. — Тут... «Любовь — это... делить одну шоколадку на двоих». ​      Он вдруг коротко, надтреснуто рассмеялся и притянул Каса к себе, зарываясь пальцами в его волосы. — Шоколадки у меня нет, Кас. Зато я весь твой. Весь, до последней косточки. — Констатируешь факт, Дин, — прошептал Кас, закрывая глаза. — Я понял.