потерянный рай

Возьми моё сердце.

Возьми мою душу.

Я так одинок в этот час,

что хочу умереть.

Мне некуда деться,

свой мир я разрушил.

По мне плачет только свеча

на холодной заре.

      В комнате Кастиэля было прохладно, от окна тянуло сквозняком, но на старом диване, укрытом колючим пледом, было жарко:       Дин полулежал, положив голову Касу на колени, и делал вид, что слушает, как тот читает вслух учебник истории. На самом деле Дин просто завороженно наблюдал за тем, как двигается кадык Каса, когда тот произносит сложные слова. ​— Кас, — перебил он, не выдержав. — Хватит про Наполеона. Давай про нас. ​       Кастиэль отложил книгу и посмотрел сверху вниз на Дина. Тот выглядел непривычно мирным: без куртки, в одной растянутой футболке, с расслабленным лицом. — Что именно «про нас»? — улыбнулся Кас. ​      Дин замялся, а потом потянулся к руке Каса и прижал его ладонь к своей щеке. — Помнишь, ты говорил, что руки у меня... как там... «натруженные»? А я вот думаю, что у тебя они — как у ангела. Гладкие и нежные. ​       Он осторожно взял палец Каса и начал обводить свои шрамы на костяшках — следы уличных драк и работы в гараже у Бобби. — Ты меня не стесняйся, ладно? Если я когда-нибудь... ну, затуплю или забуду, как это — быть нежным. Ты просто возьми мою руку и приложи к своему сердцу. Я сразу вспомню.       Кастиэль ничего не ответил. Он просто наклонился и начал медленно, почти невесомо целовать каждый шрам на руке Дина. Дин вздрогнул от столь интимного жеста, его дыхание сбилось, и он зажмурился так сильно, что в уголках глаз проступили морщинки. ​— Тебе не нужно вспоминать, Дин, — прошептал Кас в его ладонь. — Ты и есть сама нежность. Твои струны души резонируют с моими. Просто ты прячешь свои ноты под колючей проволокой.

сентябрь 1994, личный дневник Дина

нота тревожности

давай все вернем так, как прежде? резонируем в сердце с нотай тревожности знаю, петь ты больше ни любишь знаю и меня тоже с друг другам будем искать встречи но, улавив блик зрачков в талпе города разминаемся, взгляд атвадя стыдливо к разгавору — нет повада мы захлебнёмся в своей горделивасти, уснуть выбрав в чужих и халодных объятиях но в мыслях предстанут другие люди история павтарится опять праводим руками по струнам сердец нежно душу лаская без пошлости жалея что умерли друг для друга по собственой неосторожности.