потерянный рай

Ждёшь? Врёшь!

В руках синдромная дрожь.

Пьёшь? Что ж

На то и солнечный день

Раскис в квадрате окна.

Утешься собственным сном, Где я Рябиной за окном.

      Дин сидел под рябиной на перевернутом ведре в саду Бобби. На его плечах было старое полотенце, а в руках у Кастиэля — кухонные ножницы. Дин оброс за лето, золотистые волосы смешно топорщились на затылке, и он ворчал, что они лезут в глаза, когда он копается в моторе. ​— Только не обкорнай меня, как приютского, Кас, — Дин старался звучать бодро, но Кас видел, как напряжена его спина.       ​Кастиэль осторожно коснулся его волос. Они были жесткими, выгоревшими на солнце и пахли ромашкой — Дин втайне от Бобби мыл голову шампунем Каса, потому что «от него меньше чешешься». ​— Сиди смирно, Винчестер. Констатирую факт: ты невыносимый клиент.       Кас начал стричь. Щёлк, щёлк. Пряди падали на траву. В какой-то момент Кас положил ладонь на шею Дина, чтобы повернуть его голову, и почувствовал, как тот внезапно обмяк. Дин прикрыл глаза и издал тихий, едва слышный звук — что-то среднее между вздохом и стоном облегчения. ​— Тебе нравится? — прошептал Кас, замедляя движения. ​— У меня... — Дин замялся, его голос стал хриплым. — У меня никогда так не было. Чтобы кто-то трогал меня... просто так. Не чтобы ударить, не чтобы оттолкнуть. А вот так. Как будто я... что-то ценное. ​      Кас отложил ножницы на траву. Он встал сзади и просто обнял Дина за шею, прижавшись щекой к его макушке. — Ты и есть самое ценное, что у меня есть. ​      Дин перехватил его руки, прижимая их к своей груди, и Кас почувствовал под ладонями бешеный стук сердца. — Знаешь, Кас... Если меня когда-нибудь не станет... ты не смей забывать, как я на тебя смотрел. Помнишь? Как на солнце. Даже когда я тупил, даже когда мы ругались. Ты просто помни, что ты — единственный, ради кого я вообще хотел проснуться завтра. ​— Почему ты говоришь «если не станет»? — Касу стало холодно, несмотря на августовский зной. ​Дин обернулся, его лицо было совсем близко. Он улыбнулся — той самой своей яркой, «ослепительной» улыбкой, от которой у Каса всегда перехватывало дыхание. — Да так. На всякий случай. Чтобы ты знал. Я тебе письмо напишу. Большое. С ошибками, всё как полагается. Чтобы ты читал и ворчал, какой я безграмотный придурок. ​Дин вытащил из кармана смятую жвачку Love Is. На этот раз он не стал раскрывать вкладыш. Он просто разломил её зубами на две части, отдал половинку Касу и сказал: — Любовь — это когда ты подстрижен криво, но тебе всё равно, потому что это сделал он.