потерянный рай

И лампа не горит, и врут календари.

И если ты давно хотел

что-то мне сказать, то говори.

Любой обманчив звук,

страшнее тишина.

Когда в самый разгар веселья

падает из рук бокал вина.

И чёрный кабинет,

и ждёт в стволе патрон.

Так тихо, что я слышу,

как идёт на глубине вагон метро.

      В комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь замерзшее окно, рисуя на стенах длинные, уродливые тени. Дин сидел на полу в углу, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом. Его плечи мелко дрожали.       ​Кас тихо опустился рядом. Он не пытался его обнять — он знал, что сейчас любое резкое движение может заставить Дина замкнуться. ​— Там не было имен, Кас, — голос Дина прозвучал глухо, надломленно. Он не поднял головы. — В первом приюте, куда нас забрали после... после пожара, пока отец пил. У нас были номера на квитках за обед. Я был номер сорок два. Сэмми был сорок три.       Дин поднял взгляд, и Кас вздрогнул. Перед ним сидел не девятнадцатилетний парень, а тот самый испуганный пятилетний ребенок. Его глаза были огромными, полными застарелого, застывшего ужаса. ​— Если Сэмми плакал ночью, — продолжал Дин, и его пальцы судорожно вцепились в ткань джинсов, — воспитательница приходила с линейкой. Железной. Она говорила, что «мужчины не плачут, мужчины терпят». Я закрывал ему рот рукой, Кас. Своей рукой. Чтобы она его не тронула. Он задыхался, кусал мои пальцы, но молчал. А я смотрел в темноту и думал, что если я буду очень тихим, если я стану невидимкой, то нас не заметят. ​      Дин вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону — старая привычка детей из детских домов, способ самопомощи, когда больше некому тебя покачать и успокоить. ​— Оружие... Отец учил нас разбирать пистолет раньше, чем мы научились читать. Он говорил: «Мир хочет вас сожрать, будьте зубастее него». А я... я просто хотел, чтобы мне почитали сказку. Хоть раз. Я воровал книжки из школьной библиотеки и читал их Сэмми в туалете, под шум воды, чтобы никто не услышал. ​      Он задрожал сильнее, его голос сорвался на хриплый шепот: ​— Я до сих пор жду, что кто-то придёт и скажет, что я всё сделал неправильно. Что я плохой. Что я заслужил тот кошмар, ту железную линейку... Кас, мне кажется, внутри меня до сих пор темно. Как в том подвале, куда меня запирали за то, что я украл лишнее яблоко для брата. Дин сжался еще сильнее, пытаясь стать как можно меньше, буквально врастая в угол. Он выглядел зашуганным, затравленным зверьком, который ждёт удара даже от того, кого любит. ​      Кас медленно, очень осторожно протянул руку и коснулся его волос. Дин вздрогнул, зажмурился, но не отстранился. ​— Констатирую факт, Дин: ты — самый лучший человек из всех, кого я знаю, — прошептал Кас. — Ты не «номер сорок два». Ты — Дин. Тот, кто спас брата. Тот, кто сохранил сердце там, где его должны были выжечь. ​      Кас пододвинулся ближе и просто позволил Дину уткнуться лицом в своё плечо. Дин вцепился в его футболку, прячась от своих воспоминаний, и впервые за долгое время его дыхание перестало быть прерывистым. — Я больше не дам им тебя запереть, — пообещал Кас в макушку Дина. — Никому.

март 2038

​      Старый Кастиэль смотрел на первые лучи солнца, окрашивающие комнату в розовый цвет. ​— Он так и не смог до конца забыть те холодные коридоры, — тихо произнес он. — Иногда, даже когда мы были уже взрослыми, он просыпался ночью и начинал проверять, на месте ли Сэмми, на месте ли я... Он всегда был тем маленьким мальчиком, который стоял на страже чужого сна. ​      Кас вздохнул, вспоминая, как Дин раскачивался в том углу. ​— Но в ту ночь, в октябре девяносто пятого, он впервые позволил мне посторожить его сон. Он плакал долго, беззвучно, пока не выключился прямо у меня на руках. И я сидел до рассвета, чувствуя, как его маленькое, израненное сердце постепенно успокаивается.