Осколки идеального проката

Будильник не понадобился. Илья открыл глаза за минуту до того, как телефон должен был заверещать, и лежал, глядя в потолок. Сон не принёс облегчения. Он был тяжёлым, полным обрывков чужих голосов и фотографий. Тело ломило. Плечо ныло после вчерашней тренировки, в спине засела тупая боль, а пальцы рук мелко дрожали. Илья потянулся к тумбочке, схватил телефон. Свет от экрана резанул по глазам. Пять утра. Раскатка в девять. Он откинул одеяло. Беззубик упал с кровати на пол, приземлившись на мягкий бок. Малинин поднял его, хотел положить обратно на подушку, но пальцы сжались сами. Он постоял так секунду, чувствуя, как плюшевая голова утыкается в ладонь, потом аккуратно опустил дракона на кровать и пошёл в ванную. Зеркало отражало чужое лицо: бледное, с провалами под глазами, с искусанными губами. Илья повернулся боком, рассматривая линию челюсти — такую же напряжённую, как у отца, когда тот злится. Он умылся ледяной водой, постоял, упершись руками в раковину. Затем он оделся в форму, натянув поверх толстовку с капюшоном, и вышел в коридор. Завтракать не хотелось. Кофе тоже. Он просто взял с собой бутылку воды и пошёл к лифту, стараясь ступать бесшумно. В лифте Малинин смотрел на своё отражение в зеркальной двери и пытался придумать, как сегодня прыгать. Тело помнило каждое движение произвольной. Чисто, как на той тренировке вчера, когда он гнал себя до изнеможения, не зная, что за ним наблюдают. Двери открылись. Он вышел в холл, прошёл через ресепшн, кивнул сонному администратору и толкнул стеклянную дверь. Утро было серым. Дождь кончился. Илья шёл пешком, хотя можно было взять такси. Ему нужно было время. Просто идти. Переставлять ноги, смотреть вниз. Охрана на катке уже знала его в лицо, пропустила без вопросов. Раздевалка была пуста. Илья сел на скамейку, достал коньки. Пальцы двигались механически. Шнуровка, узел, проверка натяжения. Он делал это тысячи раз, мог с закрытыми глазами. Но сегодня даже привычная проверка не спасала его от мыслей и напряжения внутри. Малинин вышел на лёд, когда часы показывали половину девятого. Раскатка начиналась через полчаса, но ему нужно было побыть одному. Илья поехал медленно. Круги, дуги, перебежки. Он знал, что к старту разогреется. — Илья. Он обернулся. У бортика стоял Арутюнян. Тренер смотрел на него внимательно, а потом все же произнес. — Ты рано. — Не спалось, — Малинин подъехал ближе. — Понятно, — Рафаэль кивнул, не спрашивая почему. — Давай сегодня без геройства. Просто прокатай то, что мы учили. Не думай о местах. Не думай о судьях. Думай о музыке. Илья кивнул. Хотел сказать что-то ободряющее, но язык не поворачивался. Раскатка началась в девять. Лед заполнился спортсменами. Кто-то разминался сосредоточенно, кто-то переговаривался с тренерами. Малинин делал своё дело, стараясь не пересекаться взглядами с остальными. Кроме одного «но». Где-то на трибунах, он знал, сидят зрители. Среди них Гуменник. Вчерашнее фото вспыхнуло в памяти, и Малинин сбил дыхание, чуть не упав на простой перебежке. — Соберись, — голос Арутюняна донёсся с бортика. Илья выдохнул и продолжил. Но фокус не возвращался. На выезде с тройного тулупа его повело, и он едва удержался, вонзив зубцы в покрытие. А потом, он запорол вращение, сбив ось и едва не коснувшись льда рукой. Каждая ошибка била наотмашь, заставляя сжать пальцы в кулаки. Руки дрожали. Илья пытался, но чем сильнее он пытался взять под контроль каждое движение, тем отчётливее понимал: техника, выверенная до миллиметра, даёт сбой. ‎Он чувствовал спиной взгляд Арутюняна, а ещё чей-то другой. Чуть другой. Внимательнее, острее. ‎ Малинин выдохнул. И продолжил, наматывая круги, стараясь не думать о том, что его ошибку только что увидел тот, чьего мнения он боялся больше, чем оценок судей. Объявили его имя в начале третьей разминки. Малинин стоял у бортика, слушая, как табло отсчитывает баллы предыдущего участника. — Выходишь, — Арутюнян коснулся его плеча. — Делай как на тренировке. Илья кивнул. Снял чехлы, отдал тренеру и шагнул на лёд. Музыка началась. Первые движения дали ему понять что сегодня не его день. Ноги не слушались, дыхание сбивалось там, где всегда было ровно. Первый прыжок. Тройной аксель. Он разогнался, оттолкнулся и закрутился в воздухе. Тело повело, ось сместилась и приземление закончилось падением. Малинин ударился сильно. Плечом, голенью, грудью. Зал ахнул. Кто-то разочарованно выдохнул. Илья нашел в себе силы встать и поехать дальше. Каскад развалился на выезде. Ещё один прыжок — недокрут. Он слышал, как падают баллы, как рушится программа, которую отмусолил от и до, как меняется настроение трибун. От поддержки к жалости. А потом, во второй половине, случилось то, чего Малинин больше всего боялся. Тройной аксель, снова. Он разогнался, понимая, что это последний шанс, что надо. Нет, не просто надо, а он обязан это сделать, но тело уже не слушалось. В воздухе, в этот момент, где-то на трибуне что-то сверкнуло. Вспышка, кто-то явно его снимал. Илья краем глаза увидел свет, отвлекся на долю секунды и тело пошло вразнос. Вращение потеряло ось, он инстинктивно сгруппироваться, но понял, что недокручивает. Расправился, приземлился на одну ногу, балансируя. Но это был уже не тройной. «Бабочка». Музыка закончилась. Он замер в финальной позе, глядя в одну точку. Конечно, аплодисменты были, но не такие как у других. Не такие, как раньше. Они что ли были слишком вежливыми, слишком насмешливыми? Или же слишком жалостливые. Кто-то пытался что-то кричать, вроде как, ободряющее, но слова утонули в гуле трибун. Илья поклонился и поехал к выходу, не поднимая головы. В Kiss and Cry тот сел, не чувствуя ног. Не чувствуя вообще ничего. Арутюнян все это время был рядом. Когда Илья выходил со льда, тот первым делом подбежал к нему, предварительно накинув толстовку, дабы Малинин не замёрз и провел мимо камер, мимо всех журналистов. И сейчас сидел рядом с ним, правда, наверное, впервые не знал, что сказать своему спортсмену и как его поддержать. На табло загорелись цифры. Оба, как по приказу, подняли головы и устремили взгляд. Произвольная — 18-е место. Итог — 16-е. Малинин смотрел на них и чувствовал лишь только пустоту. Стыд придет позже, намного позже. Рядом с отцом, который взвесил на него слишком много, сломав слишком быстро. Кто знает, это первый раз, когда отец его так ломает или в будущем будут ещё последствия? Рядом кто-то выдохнул, тяжело и, как показалось Илье, разочарованно? Но затем сразу же выдох сменился на теплую руку на плече. Арутюнян до сих пор молчал, но теперь Илья добился хоть какого-то эффекта. Малинин думал, что тренер откажется от него, что уйдет после ужасных результатов, что даст интервью про то, какой Илья Малинин ужасный ученик, не оправдавший его ожидания. Но вместо всего этого он получил лишь лёгкое поглаживание по плечу и взгляд полный сочувствия. Малинин благодарен тренеру, что тот не бросил его в такой момент, что не растоптал карьеру. Хотя тут есть сомнения, причем большие. Илья уже сам все испортил. Собственноручно пару минут назад там, на льду. Малинин встал, не в силах больше сидеть в духоте, накинул коньки и пошел к выходу с арены. Нужно было пройти микст-зоны, мимо тренеров, мимо чужих взглядов. Через журналистов. Через вопросы, на которые не было ответов. А какой ответ есть у него самого? На свои падения, на свой ужасный прокат? Да никакого, Илья мог соврать журналистам, мог соврать тренеру, мог соврать отцу, но не может соврать самому себе. В плохом прокате виноват он, в падениях тоже он. В плохих отношениях с отцом? Безоговорочно, тоже он. Илья не понял, как прошел практически весь путь. Остался только коридор за ареной, который был полупустым. Малинин шел, не переставая смотреть под ноги, сжимая в руке чехлы. Перед глазами все ещё плыли цифры как тогда, как в день короткой. В следующую секунду, когда он механически переставлял ноги, то врезался во что-то твердое. Или в кого-то? Чехлы вылетели из рук. Илья пошатнулся, чья-то рука мгновенно схватила его за плечо, удерживая от падения. Пальцы впились в куртку, жестко, но не больно. — Простите, — выдохнул он, ещё не подняв головы. — Извините, я не... Он поднял глаза. Петр стоял в полушаге от него. Гуменник явно ждал, причем не абы где. Он стоял там, где обычно ждали тренеры или близкие люди. В темной куртке, с рукой в кармане. Он смотрел прямо на Илью. Опять. Гуменник не отпускал его. Пальцы всё ещё сжимали куртку на плечах, будто он боялся, что Илья исчезнет, если разомкнуть хватку. — Извините, — повторил Илья. Голос прозвучал чужим. Петр молчал. Только смотрел. И дышал тяжело, прерывисто, будто сам только что бежал. Илья должен был спросить спросить, зачем Гуменник был на тренировке. Спросить, почему молчит. Спросить, что теперь делать с дурацким драконом, который остался в номер. Он должен был, обязан, но сам не понимал, почему стоит и смотрит в эти глаза, а язык не поворачивается. Петр шагнул, оказываясь ещё ближе. Губы приоткрылись, будто бы он собирался что-то сказать. Вторая рука потянулась наружу из кармана. Но, потупив взгляд ещё секунду на лице Гуменника, посмотрев на свое плечо, а потом на его руки, Илья вспомнил слова отца. Держись от него подальше. Не подходи. Не смотри. Он опустил глаза, нагнулся, подобрал с пола чехлы, выскользнул из таких горячих рук и пошёл дальше. Мимо Петра, который замер с протянутой рукой. Мимо его растерянного лица, которое Илья видел краем глаза, но не позволил себе рассмотреть. Мимо. А Петя остался стоять там в полупустом коридоре, с протянутой рукой, которую Илья сбросил как чужое прикосновение. Рот приоткрылся, чтобы произнести слово, но оно так и не сорвалось с губ. Гуменник провел взглядом удаляющую спину Ильи. Рука, висевшая в воздухе, чуть дрогнула, будто бы хотела протянуться следом, хотела догнать Малинина. Но Гуменник не сделал этого. Только тяжело выдохнув, он опустил глаза, развернулся и пошел в другую сторону. Илья шёл, глядя прямо перед собой, и чувствовал, как спина горит от чужого взгляда. Он не обернулся. Не мог. Потому что если бы обернулся, то не ушёл бы. Илья свернул в боковой коридор, нажал на дверь служебного выхода, вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, заставив сделать судорожный вдох. Малинин прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Он так и не узнал, что ему хотел сказать Гуменник. Он так и не сказал ничего. Ни слова. Ни жеста. Ни взгляда, который можно было прочитать. В отель он добрался на автомате. Не помнил, как ловил такси, как называл адрес, как расплачивался. Только мелькание огней за окном, голос водителя, который что-то спрашивал и на что Илья отвечал, не понимая слов. Потом лифт, кнопка этажа, коридор с одинаковыми дверями, карточка в замке. Пиликнуло, дверь открылась. Он зашёл, скинул сумку прямо у порога, прислонился спиной к закрытой двери и просто стоял, глядя в одну точку. Ему нужно было чем-то занять себя, потому что мысли то и дело лезли в голову. Посмотрев на время, он сообразил сколько осталось до вылета. Самолёт вылетал в половине первого ночи. До аэропорта сорок минут, если не будет пробок. Времени было достаточно, но Илья торопился. Ему нужно было чем-то занять руки. А лучше свою голову. Он складывал форму, коньки, запасные лезвия. Расправлял свитера, убирал в чемодан обувь. Всё делал медленно, аккуратно, старательно избегая одной вещи. Телефон завибрировал. Отец. Илья посмотрел на экран, не отвечая. Вибрация стихла. Через минуту пришло сообщение: «Как долетишь, позвони. Будем разбираться, что делать с тобой дальше.» Малинин не ответил, лишь сел на кровать, обхватив себя руками и снова уставившись в одну точку. Теперь отец будет следить за каждым его шагом. Теперь каждое движение будет под контролем. Каждая тренировка, каждый звонок, каждый человек, с которым он заговорит. Особенно этот человек. Он вспомнил, как Петя стоял у бортика. Как открыл рот, но не сказал ни слова. Как смотрел ему вслед, а он шёл, не оборачиваясь. Может это и к лучшему. Хотя он сам в это не верил. Малинин набрал сообщение. Стер. Набрал снова. Стер. В итоге написал одно слово: «Ок». А дальше, дальше он ткнул на иконку. Проверив чаты, он не обнаружил сообщения от Петра. Ни одного пропущенного. Вообще ничего. Хотя, чему тут удивляться? Он сам все испортил. Уже какой раз за этот день? Малинин сам не понимал, чего ждал больше всего. С яростным видом нажимал на кнопку обновить чаты. Объяснений? Оправданий? Того, что Гуменник напишет: Что это было? Или: Ты в порядке? Или хотя бы: Поздравишь может меня с третьим местом? Но Петр молчал. Может, понял. Может, решил, что не стоит лезть туда, где не ждут. Илья закончил с вещами уже давно, сидя на кровати, осмотрел комнату. Пусто. Только игрушка на белой наволочке смотрела на него своими огромными глазами. Он взял её в руки. Плюшевый дракон пах уже не новой игрушкой. Впитал запах номера, его собственный, что-то ещё, неуловимое. Может, тот вечер, когда Петя купил его в магазинчике, пока Илья стоял и послушно его ждал. — Прости, — сказал он тихо, сам не зная, к кому обращается. К игрушке. К Петру. К себе. Малинин открыл чемодан, поднял верхний слой вещей и положил Беззубика на самое дно. Засунул между свитером и запасными коньками. Придавил сверху формой. Илья закрыл чемодан, поднялся, взял за ручку, бросил последний взгляд на комнату. На кровати осталась только подушка, смятая там, где лежал Беззубик. Он вышел в коридор. Дверь за спиной закрылась с тихим щелчком. В лифте было зеркало. Илья смотрел на своё отражение и видел парня, который два дня назад пил какао с маршмелками и улыбался плюшевому дракону. А теперь ехал в аэропорт, чтобы улететь обратно в США, где его ждёт уже давно привычная арена, тренировки и отец, который будет следить за каждым шагом. Лифт остановился. Двери открылись. Малинин вышел в холл, прошёл мимо ресепшн, мимо дивана, на котором они спали в тот вечер с Петей, когда отказала система доступа. Мимо стойки, где брал ключ. Мимо всего. Илья поймал такси, загрузил чемодан в багажник, сел на заднее сиденье. Машина тронулась. Он достал телефон. Открыл чат с Петром. Печатал: «Извини, что прошёл мимо». Стер. Печатал: «Спасибо за всё». Стер. Печатал: «Я улетаю». Стер. Закрыл чат. Убрал телефон. В салоне играло радио, водитель что-то напевал себе под нос. Где-то там, в одном из этих зданий, может быть, сидел сейчас Петя. Пил чай. Или уже спал. Или смотрел на телефон, ожидая сообщения, которое так и не придёт. Самолёт взлетел в 1:17. Малинин сидел у иллюминатора, пристёгнутый ремнём. В наушниках играла музыка, но он её не слышал. Он снова достал телефон, зашёл в ленту в последний раз. Фотографии всё ещё были там. Всё те же. У витрины, в холле, в лифте. И новая. Его вчерашняя, а уже позавчерашняя, тренировка и Гуменник на трибунах. Малинин долго смотрел на это фото. На Петра в капюшоне. На его взгляд. Потом открыл галерею. Нашёл ту, где они вдвоём у витрины. Где он сам улыбается так, как не улыбался никогда. Где Петя смотрит на него, а не на игрушку. Пальцы зависли над кнопкой «удалить.» Он убрал телефон в карман, так и не нажав. Илья закрыл глаза и попытался представить, что будет завтра. Лёд. Тренировка. Отец, отчитывающий его. Новые правила. Но вместо этого видел только одно — Петра у бортика, с протянутой рукой, которую он так и не взял.