Вопросы

Вечеринка идет своим чередом, полнится шутками и поздравлениями, а после танцами. Дан и Кир танцуют тоже, хотя это престранное времяпровождение, оно всегда и неизменно заканчивается в каком-нибудь темном углу. Дан не знает почему, но в этот раз изводит Кира дольше обычного, так и не соглашаясь на «до конца», но лапая его со всем кайфом — словно стоило озвучить вслух, что он уедет снова, как сорвало какой-то клапан. Дан сердится и злится, но Кира целует горячо и пьяно. Кажется, почти одним этим и доводя. Кир становится все бесстыдней и все откровеннее, его пиджак давно висит на спинке стула, а рубашка расстегнута до половины, когда волосы распущены и растрепаны. И сам Кир ужасно распущен и бесстыж. Он занимает колени Дана, обнимает его у всех на глазах, даже у… родителей. К счастью не своих, их на свадьбе нет, но родители Лехи сносят эти выходки достойно и скромно молчат, хотя… Сестра бы сказала, что Кир сияет. Сияет и смеется, смеется и танцует, танцует и затанцовывает Дана куда-то в новую каждый раз тень, где их не достать взглядам. В очередной момент внутри Кира щелкает — он не может больше терпеть, не хочет ждать. Это… сейчас это его Дан, и Киру принадлежат все его желания. Он тащит Дана куда-то вперед, они задевают людей плечами, но Кир уводит Дана за собой, и он неумолим. Здесь оказывается потрясный сортир — со всем достоинствам двух предыдущих, и, кажется, без единого недостатка: просторный и светлый у умывальников, с отдельными выключателями для кабинок. В кабинке, которую выбирает Кир, темно, и он просто игнорит свет — не включает. Но смотрит на Дана — Кир знает его до черточки даже в полной темноте, но ему нужно… Ему нельзя терять времени. Времени до того момента, как он отпустится от Дана и уедет в закат, точнее в Питер. Уедет, чтобы не вернуться, но вернется снова. Непременно вернется, раз эта свадьба состоялась, и Дан не взял свой выход. «И я должен встать и дойти до края сцены, когда я умираю,» — думает Кир, но прижимает Дана к стене закрытой кабинки, в которой полно места. «Умираю» — это не повод. Кир дергает ширинку Дана и сползает на колени. Это удар ниже пояса, но… Кир не собирается оставить Дану вариантов. Дан привычно не задает вопросов, но забирается рукой в волосы Кира, удерживая и направляя. Под закрытыми веками сверкают звезды, а Кир ласкает крышесносно, как будто каждый следующий раз лучше предыдущего, от того так странно именно сейчас помнить и думать: «Ты уедешь! Твою мать, ты уедешь!» Дана сносит, и он сжимает руку сильнее. Кир стонет, захлебываясь ощущениями. Дан очень редко такое себе позволяет, но сейчас он и руководит, и направляет, и решает. Он владеет Киром полностью, а Киру ничуть не стыдно, что он для удовольствия Дана. Это распаляет отдельно и особенно, взводит по своему. Кир никогда и ни перед кем не склоняется, он и сейчас не может понять… склоняется он или… владеет? Ему нужно все удовольствие Дана, и момент, когда ударит в горло, а после капли рассыпятся во рту, оставляя возможность облизать, и… восторг удовольствия тоже нужен, но Кир вообще-то не планирует сейчас справиться до конца. В его плане — до конца — это в нем и с ним. Кир не собирается бросать Дана со стояком, но… хочет довести возбуждение до такого предела, такой грани, когда Дан не сумеет не выбрать оказаться в Кире. Это должно случиться сейчас, а иначе… иначе Кир сойдет с ума, хотя он и без того совсем ебнутый. Он отлично скрывает это ото всех, но с Даном это особенно заметно. Любому, кто возьмет за труд глазеть. Дан отталкивает Кира резко, понимая, что ему хватит секунд, выдыхает и, дергает Кира к себе за ворот рубашки, жадно впиваясь в рот, солоноватый — безмерно желанный во всех смыслах. — Ты не представляешь, как я ненавижу сортиры, — выдыхает Дан почти грубо, и так же без нежности и экивоков, стаскивает с Кира брюки, сжимая его задницу. — Зато люблю… «Тебя,» — не говорит Дан, даже в расширенном варианте: «тебя без белья», привычно топя это в очередном поцелуе, вжимая Кира в стену, разводя ему ноги коленом. Сортир сейчас поразительно не подходит для того, как именно Дан хочет: быстро, горячо, так, чтобы Кир стонал до крика. Не оглядываясь, не беспокоясь — входить глубоко, выбивая из себя мысли, а из Кира… Стоны и желания. До царапин и укусов, чтобы забыть обо всем… Но Дан прижимает Кира к стене, подхватывая под задницу и входит. Дан хочет быть лицом к лицу, хочет целовать и двигаться одновременно, хочет… — Чтобы ты потом не смог пошевелиться, чтобы помнил меня в тебе, — шепчет он Киру, сжимая его задницу и задавая ритм, отчаянно толкаясь навстречу. «Буду!» — мысленно обещает Кир, но вслух говорит только: — Да — сделай так! Никакой осторожности и ни капли стыда: Кир забывается, теряется в реальности — теряет Дана в себе. Руки Дана стискивают бедра до боли, когда они оба движутся резко, рвано, глубоко — не в такт, но в унисон. Дан выбивает из Кира всю дурь — вышибает из него все мысли. На Кира накатывают чувства — это был бы жуткий и трагичный момент, если бы Дан не был внутри. Кир не хочет знать, но, как уже раз случалось, из этой точки внутри — той, где они сливаются, рождается нежеланное «люблю». Оно рвется наружу, встает комом в горле, и Кир заталкивает его в рот Дана, скользя языком об язык. Над ними гремит музыка, а рядом с дверью кто-то говорит, но это вообще неважно, в сравнении с тем, как Кир сейчас обнимает, пытаясь не сбиться с ритма и не упасть, как он целует, как ощущается его горячий член, прижатый к животу. В их темноте полно звука, чувства, жара и наконец, вязкой влажности. Дан не отпускает, хотя выходит, теперь сажая их обоих на унитаз, а через несколько вдохов, сердито кусает Кира в шею и собственнически прижимает его к себе. — Это пиздец, — говорит он хрипло. — Никуда не выходи, я принесу тебе пальто и уедем. К гостям им теперь точно нельзя, и свинство учинять такое на чужой свадьбе, но Дану все равно — это последняя ночь. И он не знает, когда будет следующая. Кир в ужасе сильнее сжимает руки вокруг Дана: — Нет, я с тобой, — сообщает он странно тихо, но очень твердо, хотя шевелиться и правда очень трудно. Киру плевать на все взгляды мира, совершенно плевать на впечатление, с высокой колокольни плевать, что и кто подумает. Ему почти плевать даже на обратный билет. Вот только не плевать на Дана… «Скажи, что хочешь, чтоб я остался,» — молчит Кир, закусывая плечо Дана, а после целует в тоже место с такой нежностью, что от самого себя тошнит, а в груди щемит. — Я постою в тени у выхода, так будет быстрее. К тому же… Кира захочет прийти попрощаться, — Кир не планирует еще раз видеться с ней до отъезда. — Она всегда сердится, что я плохо сообщаю ей, когда вернусь, — Кир усмехается. Он не сообщает только потому, что эти решения почти всегда внезапны. Дан ужасно пошло, но все равно романтично сидит на толчке, когда Кир у него на коленях не перестает его обнимать. И в очередной раз молчит свои вопросы, хотя… Теперь вопросы новые. Что-то безумно глупое и пафосное вроде: «Ты правда рад, что они поженились?» Но Дан искренен всегда, в этом Кир не сомневается — спектакли вот вообще не тема Дана. Он не очень любит театр, так же, как и Кира, который выбрал театр своей профессией. Кир легко объясняет себе все — все нестыковки и недоговоренности тем, что Дан очень хороший друг. А еще у него стремные представления о любви: отпускать других в счастье — его тема. Отпускать, но любить. И проблема не в том, что Дан мог бы быть с Кирой, а мог бы с Лехой… Проблема в том, что Кира и Леха просто есть у него. И это так трудно, что мешает даже любить сестру. — Разве ты не хочешь провести вечер с ними? — это первый настоящий вопрос Кира за очень долгое время. Ведь раньше… Дан хотел. Ему всегда и неизменно нравилось не то чтобы в большой компании, но с Лехой. Или с Кирой. Или с Лехой и Кирой сразу. Кир некстати думает даже о том, кого представляет Дан, когда целует его. Но вот тут Кир верит — его. Кир ведь все для этого делает. И у него есть свое, пусть и такое странное место в жизни Дана. Это место… Что так ранит, Кир никому не отдаст. Он вдруг понимает это так явно, что становится почти бессмысленно сокращать время вместе. «Не… пройдет,» — сердце отбивает в груди два удара в ритме этих слов и замирает, а Кир впивается в плечи Дана до боли. Дан сказал, что ненавидит сортиры, зато Кир их обожает. В этом и в руках Дана одновременно даже можно было бы остаться навсегда. Дан вздыхает, ему хочется курить, но больше оказаться дома и продолжить. Не столько секс, сколько это ощущение, когда Кир близко. Есть его запах, прикосновения, тепло… — Кир, ты дурак? — отвечает он вопросом на вопрос. — Если бы я хотел провести время с ними, то не торчал бы с тобой в сортире. Смотри-ка, стишок. Дан хмыкает, мимолетно целуя Кира в висок, а после, осторожно придерживая его, поднимается. — Сейчас будет свет, — предупреждает он, и, выглянув через дверь, щелкает выключателем кабинки. Его тоже слепит, а потом он видит Кира: неприлично разобранного, лохматого, полураздетого, зацелованного… Не пошлого и не грязного, а любимого. Вдох не замирает в груди — рвется наружу и оборачивается свежим поцелуем. Лехе Дан пишет, когда они уже оказываются в гардеробе, и просит притащить их пиджаки. Но Леха, кроме пиджаков, притаскивает еще себя и Киру. Кир не опускает взгляд, наоборот — смотрит открыто и прямо и держится так, словно он принц Датский, а не оборванец в измятых брюках, перепачканных очевидно чем. Это все не важно, пока он держит Дана за руку. Дан не извиняется за относительно ранний уход, они пропускают в общем-то только торт, обнимает и Леху, и Киру, еще раз поздравляя, но мысли его уже не здесь. Они прощаются, и Дан, накрыв плечи Кира пальто, уводит его на улицу, где, наконец, закуривает, выбирая такси. Уличный воздух пробирает и отрезвляет, но не слишком, и Дан курит с Киром их одну на двоих сигарету. В такси настроение Дана снова делает скачок, и, оказавшись в квартире, он целует Кира со всей нежностью, но без вопросов увлекает его в комнату. Кир и не думает возражать, это помогает ему не считать время, потому что… «каждый раз когда отъезжает поезд, у меня внутри выключают свет,» — немного перефразирует он. Но так думать… нельзя. И Кир не думает, зато стремительно обрушивается на постель со всей высоты своего роста и роняет Дана на себя — Киру неизменно нравится чувствовать его вес. Глаза у Дана потрясающие, и Кир смеется — зовет свою веселость. Смеется и больше не думает о поездах, смеется и обнимает Дана, смеется и раздвигает колени, чтобы через секунду поймать Дана ногами. У Кира внутри все еще полнится Даном, а еще чуть-чуть саднит, но Киру нравится чувство. И он, конечно, хочет еще. Еще Дана. И чтобы шел снег, чтобы он валил и валил до самого утра, а лучше до самого вечера, чтобы засыпал все дороги, все рельсы, и… поезда не могли отправиться в путь.