Вопросы

Дан не считает разы или время, он… любит, низводя свое чувство до физического смысла, и в том восходя. Он стонет и слушает стоны, тонет в ласках и ласкает сам, теперь не спеша, наслаждаясь, бережно, как у него получается редко. Они засыпают почти в процессе, так и не отпустив друг друга — замирая в объятии. А потом Дан просыпается. За окном темно, и зимой никогда не скажешь, что это значит: ночь, утро или уже вечер? Дан думает, что «белые ночи» всегда оплачены «серыми днями», когда солнце не всходит, и уходит на кухню, чтобы попить, но курит, глядя в окно на фонари и пустой двор. Он бы, наверное, мог перевестись в Питер и терпеть серые дни, но в веселой, шумной жизни Кира вряд ли будет время для него. И можно, конечно, спросить… Но Дан не хочет навязываться даже так. Кир просыпается потому, что поднимается Дан. Кир не успевает понять до конца и не держит. Просто потягивается и не ждет — идет за Даном в кухню. Босой и голый, вдруг странно жалея, что не накинул хотя бы рубашку. Кир подходит к Дану и обнимает его со спины, рассматривая крону сосны, что лежит на изгибе Данова плеча, вытарчивая ветками — чарующе, безумно красиво. Этот лес уже давно неотъемлемая часть Дана. Кир к лесу ревнует — его же любит откровенно: гладит листву кончиками пальцев, устраивая подбородок среди ветвей. И смотрит теперь с Даном в одну сторону: снег и правда идет, но какой-то неуверенный и смирный. — Какой жуткий, серый день… Кир впервые сделал такую глупость — обычно он брал обратный билет на утро, а не на вечер, как сейчас. От того они не успевали прожить чего-то такого… Пронзительно тоскливого, наматывающего все внутри на кулак, сминающего и колюще-режущего. Кир поворачивает голову, и, бросив быстрый взгляд на подставку для ножей, смещает его, теперь рассматривая изгиб плеча Дана, его шею, его ухо, его… — Просто зима, — отзывается Дан. Они говорят словно цитатами песен, чужими словами, в которых символизма больше, чем смысла. Продолжая, Дан выдыхает, оставляя на приоткрытом окне след: — Пойдем, а то замерзнешь. Он оборачивается к Киру, замирая на миг, целует, едва касаясь губами губ, и даже улыбается. Когда Кир рядом, мир кажется немного лучше, немного понятнее и немного менее серым — этого, наверное, достаточно. Дан замолкает, и в тишине остается куча места для всей недосказанности, которая давно лежит между ними. Но Кир не хочет прояснять. Не хочет не выдумывать, а знать, потому что тогда… Даже то, что есть, закончится. Кир ищет взглядом часы, находит и понимает — это не день и даже еще не совсем утро. Тишина полнится тиканьем часов, которые отмеряют время, и их дыханием. Кир жадно вдыхает Дана через рот, словно так можно надышаться. Он не думает о поездах, которые ненавидит, потому что они увозят его от Дана. И даже, когда привозят, то ненадолго. Кир не хочет понимать: поезда ни при чем, все это — просто его решения. Зато Кир думает о том, как Дан всегда и неизменно на связи с Лехой и Кирой, как он любит проводить с ними время, как нет ни дня, когда бы они не списывались, и даже о том, как часто они и сейчас встречаются. Кир знает — он Даново лекарство от любви. Сладко-кислое, терпкое лекарство — на любителя. Но Дану нравится. В это Кир выбирает верить. Нравится настолько, что, когда Дан в нем — он не думает ни о ком больше. — Привяжи меня к постели и затрахай до обморока, — решает Кир, уже таща Дана за собой. Кир хочет, чтобы их время прошло так, словно Дан принадлежит только ему и больше никому. Дан не говорит ничего, только обнимает, роняет на себя, и в этот миг смотрит Киру только в глаза. Он ничего не ищет в них, просто смотрит, а потом не трахает, но любит. То срываясь, то сдерживаясь, ни на секунду не теряя Кира из вида, забывая о любой горечи, утопая в его ответе и его нелюбви — не в силах от нее отказаться. Кир не задыхается, а дышит. Дышит и отпускает изголовье кровати, дышит и гладит Дана по спине, дышит и целует, дышит и отдается. И забирает — тянет к себе и в себя со всей жадностью. Это… близость. Она есть между ними сейчас, а разговоров Кир боится. И начинает снова. И снова — так что успевает подкрасться утро. Они засыпают, когда за окном расцветает солнце. А просыпается Кир, когда уже снова темнеет. Голова Дана покоится у него на плече — Кир тайком целует его спящего, сначала в кончик носа, а потом и легко в губы. Это никак не вписывается в «просто секс», но… Никто же не узнает. Дан, почти и не просыпаясь, сгребает Кира в охапку. Он не хочет отпускать его и во сне, и наяву, не хочет ничего и ни о чем знать. Только, чтобы сегодня растянулось, как растягиваются летом белые ночи, а зимой серые дни. Кир знает: они проспали, понимает, что опаздывает, но молчит, оставляя еще одну паузу, ведь пока Дан обнимает так, есть шанс? «Скажи, что хочешь, чтоб я остался». Мысль опять колюще-режущая — она вскрывает изнутри, как всегда, когда они расстаются. Кир знает: будет больно. Целуя Дана у вагона на ветру, он будет чувствовать так много… Будет даже знать, как называется то, что он чувствует. — Я опаздываю, — задорно сообщает Кир, входя в роль. Такую, где он легкий и светлый, где он, тот луч света. Таким его любят все. Даже немножко Дан. Реальность неумолима, Дан открывает глаза и касается улыбки Кира пальцами. Впереди у них сборы и хмурый завтрак, от которого Кир воротит нос, душный вагон метро и вокзальная суета. Они оба ориентируются в платформах и путях с уверенностью профессионалов, компенсируя украденные минуты, в которые Кир мог бы опоздать. Они почти бегут, точнее Дан бежит, а Кир за ним развевается, и если забыть — куда, это все даже весело. Кир задыхается и смеется, пока на щеки падает снег… Дан заносит его вещи в вагон, осматривает купе, словно съемщик очередной вариант квартиры, и возвращает взгляд Киру. В прошлый раз они успели даже в купе потрахаться, а теперь у Дана минуты две до того, как проводник попросит выйти. Но соседей Кира пока не видно, и Дан гладит его по щеке, неожиданно для себя выдыхая: — Когда в следующий раз? Кир поражен даже такому вот простому вопросу. — Звучит так, словно ты будешь скучать, — выпаливает Кир бездумно. — А когда ты хочешь? — отвечает он вопросом на вопрос. — Буду, — Дан пожимает плечами. — А хочу… ну в ближайшие выходные? Это… неудобно, наверное… Хочешь… — тут Дан запинается, но не дает себе погрузится в расчеты времени и возможностей: — я приеду? Не знаю, правда, где тогда остановиться, но… придумаю что-нибудь? Это уже безумно странный разговор между ними, в нем вдруг сквозят какие-то планы, какое-то будущее, а ожидание обретает плоть и кровь, хотя обычно Дан растворяет его в воздухе вокруг себя. Кир моргает и сходит с ума. А все возможные поезда в его голове сходят с рельсов, дальше… катастрофа — крушение с моста. Лондонский мост падает, а Кир вместе с ним. Потому что… Если он правильно улавливает… — Не хочу, — говорит Кир уверенно и смотрит на Дана в упор, а у того такое лицо, что Кир хватает его теперь не только за руку. Всем собой подается вперед, уже прижимая Дана к двери, раздвигая его губы языком. Слова в голове путаются с действиями — Дан отчаянно не понимает, и даже не отвечает на поцелуй, ловит Кира за плечи, отстраняет от себя, смотрит на него и спрашивает убито: — Почему? Кир теперь вдруг какой-то гений, он замечает интонацию, взгляд и интерпретирует верно, от того отвечает уверенно: — Я не люблю Питер, но… «Люблю тебя,» — это сейчас очевидно и так ярко. Особенно, когда Дан не целует, и это уже не просто больно — почти смертельно. — Ты хочешь, чтобы я приехал… завтра? — Кир идет ва-банк, ведь время уходит и скоро явится проводница, выставляя Дана вон. И… Так кстати, они даже совсем одеты и очень приличны, но Киру это совсем не нравится. — Кир, я не понимаю, — Дан машет головой. — Ты же сказал, что не хочешь, какая тогда разница, чего хочу я? Ты… ты… Дана взрывает. Всем ожиданием и всем несвойственным ему ни разу смирением. — Издеваешься! — заключает он. — Хочу, хочу, хочу! Я заебался провожать и встречать, ждать и не знать даже, есть ли у тебя кто-то еще! Вали уже в своей долбанный Питер! Все! Дан разворачивается и нажимает на ручку двери. Кир неловко, отчаянно хватает Дана за запястье, зато очень ловко ставит ему подножку, роняя на пол между полками, и тут же опускается на него, придавливая собой к грязному полу. Глаза у Кира светятся дико, он улыбается, как ненормальный. — Вот теперь ты никуда не пойдешь! — предупреждает Кир. — Точнее… Я сойду с поезда. Он решает быстро. Ему вполне достаточно слов Дана. Может, эти даже лучше, чем «останься со мной». — Мы увидимся… сейчас. Хотя… Если хочешь, я подожду до завтра. И нет. У меня никого нет — только ты. Вот это лишнее, наверное — вызывает желание говорить дальше и спрашивать когда же… Все изменилось… «Когда я стал важнее?» Но времени для разговоров у них нет — проводница не то чтобы ломится, просто открывает дверь, так в проеме и замирая, потому что выглядят они совершенно… неуместно. Катастрофически антисоциально. — Уйдите, мы… сейчас! — требует Кир. Дан смотрит на женщину, чуть запрокинув голову, и успевает сказать быстрее, чем она разразится возмущением: — Извините, мы поспорили, и он не поедет. Через секунду нас здесь не будет. Потом он смотрит на Кира и просит: — Слезь, пожалуйста, мы задерживаем людей. Кир подчиняется, вдруг ужасно смущаясь, и Дан уверенно берет его руку в свою, другой привычно хватаясь за чемодан. Когда поезд трогается, они оба почему-то смотрят ему вслед. — Раньше, я в такие моменты всегда думал о Белом Биме… — Черное ухо, — заканчивает Кир. Дан поворачивает к нему голову и усмехается: — Домой? — Такси, — капризно требует Кир. — Посрать, сколько оно будет ехать. — А еще… Ты впервые не ответил на мой поцелуй, — Кир не играет в обиду, он и правда почти обижен, ужасно волнуется и ловит Дана за ворот куртки. — Поцелуй меня. Сейчас. И больше никогда-никогда, не молчи о том, чего хочешь. Я хочу знать об этом все, слышишь? Сам Кир уже почти целует, роняет слова в рот Дана и смотрит-смотрит в его глаза. И так трудно выбрать: целоваться или все же говорить. Кир хочет всего и сразу. Дан кивает и прижимается лбом ко лбу Кира. — Все, что ты скажешь, — выдыхает он по раздельности и, конечно, целует.