Вопросы

Дан не считает разы или время, он… любит, низводя свое чувство до физического смысла, и в том восходя. Он стонет и слушает стоны, тонет в ласках и ласкает сам, теперь не спеша, наслаждаясь, бережно, как у него получается редко. Они засыпают почти в процессе, так и не отпустив друг друга, замирая в объятии. А потом Дан просыпается. За окном темно, а зимой никогда не скажешь, что это значит: ночь, утро или уже вечер? Дан думает, что «белые ночи» всегда оплачены «серыми днями», когда солнце не всходит, и уходит на кухню, чтобы попить, но курит, глядя в окно на фонари и пустой двор. Он бы, наверное, мог перевестись в Питер и терпеть серые дни, но в веселой и шумной жизни Кира вряд ли будет время для него. И можно, конечно, спросить… Но Дан не хочет навязываться даже так. Кир просыпается потому, что поднимается Дан. Кир не успевает понять до конца и не держит. Просто потягивается и не ждет — идет за Даном в кухню. Босой и голый, вдруг странно жалея, что не накинул хотя бы рубашку. Кир подходит к Дану и обнимает его со спины, рассматривая крону сосны, что лежит на изгибе Данова плеча, вытарчивая ветками — чарующе, безумно красиво. Этот лес уже давно неотъемлемая часть Дана. Кир к лесу ревнует — его же любит откровенно: гладит листву кончиками пальцев, устраивая подбородок среди ветвей. И смотрит теперь с Даном в одну сторону. Снег и правда идет, но какой-то неуверенный и смирный. — Какой жуткий, серый день… Кир впервые сделал такую глупость — обычно он брал обратный билет на утро, а не на вечер, как сейчас. От того они не успевали прожить чего-то такого… Пронзительно тоскливого, наматывающего все внутри на кулак, сминающего и колюще-режущего. Кир поворачивает голову, и, бросив быстрый взгляд на подставку для ножей, смещает его, теперь рассматривая изгиб плеча Дана, его шею, его ухо, его… Место развилки! — Просто зима, — отзывается Дан. Они говорят словно цитатами песен, чужими словами, в которых символизма больше, чем смысла. И продолжая, Дан выдыхает, оставляя на приоткрытом окне след: — Просто ты уезжаешь. — Ты звучишь так… словно будешь скучать, — Кир и правда именно это слышит в интонации или… это то, что он хочет слышать? — Тоже мне новость, — хмыкает Дан. — Только этим я и занимаюсь, когда… не пытаюсь понять, почему ты меня бросил. Кир приоткрывает рот, хлопает ресницами и сжимает плечо Дана немного слишком сильно, но тот даже не морщится. Кир обычно всегда в ладах со словами всех мастей и жанров, но сейчас он теряет дар речи и тупо молчит на Дана. Так выразительно, что воздух вокруг густеет. Дан смотрит в ответ, а после чуть улыбается и проводит по губам Кира большим пальцем. — Не обязательно отвечать, — говорит он. — Только приезжай еще. Дана сейчас поразительно не пугает разговор, может он просто устал жить без вопросов, а может дело в том, как Кир сейчас смотрит. Кира пронзает этими словами, он стоит, а… шелуха и мишура с него опадают раньше — еще когда Дан встречает его на перроне, и только в обратном пути она налипает обратно, но сейчас слезает кожа. Она отрывается так больно, что трудно не только говорить, но и дышать. И нужно с этим что-то сделать — немедленно. Кир вообще-то очень волевой и решительный: сейчас он со всей волей и решительностью, со всем отчаянием и безумием целует Дана. Получается пронзительно и нежно — прерывистым дыханием по щеке, губами по губам, чуть касаясь, языком по небу, лаская, а не врываясь. «Только целуй меня, — вот что это все значит. — Только обнимай. Только молчи! Только говори еще. И не отпускай!» — Кир успевает и поймать, и прочувствовать всю эту какофонию до каждой буковки и паузы. Ему хочется спрятаться, и он ждет, когда Дан спрячет его в объятиях. Ответ привычен и несомненно хорош, лучше, чем если бы Кир в самом деле объяснил почему, Дан и сам с успехом придумывает себе объяснения, а так… так получается: ничего и не изменилось — просто обстоятельства. Эта реальность существует только, когда Кир приезжает: в ней у них все хорошо, они любят друг друга, в ней не хотят расставаться и на миг, в ней… Дан счастлив, и он уверен — он один. И она закончится через несколько часов, оборвется на продуваемом перроне с гудком поезда. Дан будет смотреть ему вслед, вспоминая Белого Бима — кадр из детства, который разорвал ему душу еще тогда, а теперь Дан на месте Бима. Кир думает, что продолжение этого — любого — поцелуя с Даном не может стать привычным. Думает, как Дан не посадит его на стол и не возьмет, стирая все — так и заканчивая разговор, которого… Кир так долго… ждал — поэтому — нет. Кир находит голос и отпускает губы Дана. Первое что он говорит — это самое: — Нет! — И это почти вскрик. Кир выбегает из кухни, но всего лишь хватает рубашку — она оказывается рубашкой Дана — Кир надевает ее и даже запахивается — это не стыд, просто… — Я хочу ответить! — выдает Кир и звучит он почти гневно, хотя скорее… бросает вызов, а не сердится. — Что ты сказал, я сделал? Кир протягивает руку, точно зная: Дан поймет и даст ему сигарету без всяких просьб, а курить хочется теперь до дрожи. У Кира внутри «вместо воды льется бензин», а Дан вот-вот щелкнет зажигалкой.       Дан прикуривает сигарету, давая себя время, и даже почти не сердится на себя… Конечно, он был прав, не начиная этих разговоров, конечно, теперь Кир… ну он, наверное, не убежит в ночь без штанов и в чужой рубашке… — Давай забудем? Я не хочу ругаться… — Дан отдает Киру раскуренную сигарету.        — А я не хочу забывать. И… с чего ты взял, что я собираюсь ссориться? Кир ничего такого не планирует, просто… все в нем дрожит, а уверенность сменяется невозможной зыбкостью — той, которая, на самом деле, всегда с ним, всегда где-то внутри — скребется и царапает, напоминая о себе. Это на нее иногда находит: она кричит в подушку или в голос, читает самые грустные стихи или глупо ревет, как девчонка. Очень редко и только когда никто не видит. Но сейчас все это осколочно-кровавое дерьмо выходит на свет — выходит к Дану. И как… Как, мать твою, это можно допустить? Но Кир уже… И поздно сдавать назад. — Ну… — Дан не может не усмехнуться, — ты выглядишь очень воинственно… И… это плохой вопрос, я не уверен, что так уж хочу знать ответ, лучше… Дан знает, что лучше: поцеловать, отвлекая, подхватить, сажая на стол или унося в комнату — еще немного продлить их время вместе, заполнить его тем, что Киру нравится, а после просто ждать. Но сейчас у Дана странно нет сил все это длить. Может, пришла пора отпустить по-настоящему и не цепляться. Ни за разговоры, ни за приезды, ни за секс, который никак не может быть любовью. — Нет, — снова повторяет Кир и машет головой, волосы колышутся вокруг лица и падают закрывая половину. Кир встряхивает головой, возвращая себе обзор. — Если ты это серьезно, то ты… очень хочешь знать ответ, — настаивает Кир и садится на край стола голой задницей, а тот оказывается таким ужасно… холодным, что Кир вздрагивает. — Ответ не изменит ничего, — Дану и больно, и хорошо смотреть на Кира, но хорошо все же больше… — Какая, по большому счету, разница, почему ты хочешь жить в Питере, а не со мной? Вместе, рядом… Ты приезжаешь, и это хорошо. Я хочу, чтобы так оставалось. Ты сейчас обожжешься! Дан ловко и стремительно ловит руку Кира с сигаретой, пепел падает на пол, остывая в пути и просыпаясь Дану на ногу. — Кир, правда, не надо, — Дан откладывает сигарету в пепельницу. — Не сердись, я больше не спрошу, только… пусть это будет не последний раз? Пожалуйста… Дан шагает ближе и обнимает, надеясь, Кир не оттолкнет, разрешит проскочить.