Плачут ли цветы по ночам?

Закатное солнце окрашивало длинные коридоры академии ЮЭЙ в густые багровые тона, до странности напоминающие цвет лепестков хиганбаны. Путь до общежития «Heights Alliance» прошел в полном молчании. Ученики шли впереди, то и дело нервно оглядываясь, пока их пути не разошлись. Айзава привел Юри в отдельное, изолированное крыло на первом этаже, примыкающее непосредственно к комнатам учителей. Эта зона была отделена от шумной студенческой части массивной бронированной дверью со встроенным электронным замком. Комната, ставшая новой тюрьмой для Акайши, выглядела до боли стерильно и безжизненно. Жесткая кровать была намертво привинчена к полу. Простой металлический стол и стул без острых углов. Голые, выкрашенные в серый цвет стены. Единственное окно закрывала частая решетка со специальным антипричудным напылением, глушащим любые эмиттерные и мутационные выбросы энергии. Шота завел юношу внутрь и, тяжело вздохнув, щелкнул замками на спине смирительной рубашки. Плотная ткань поддалась, позволяя Юри наконец-то высвободить затекшие руки. Однако на щиколотках остались тяжелые металлические браслеты, соединенные толстой короткой цепью, которые ограничивали длину шага, не позволяя бегать или делать резкие выпады. — Твоя еда будет здесь через десять минут, — голос Айзавы звучал глухо в пустой комнате. — Из комнаты не выходить. Услышу шум, крики или почувствую запах твоих цветов за дверью — зайду и «сотру» тебя до потери сознания. Спокойной ночи, «лепесток». Герой вышел, и тяжелая дверь с глухим лязгом захлопнулась. Замки щелкнули, отрезая Юри от остального мира. Юноша остался стоять посреди палаты в абсолютной тишине. Из его пустой левой глазницы, прямо из сплетения живых стеблей, выпал один кроваво-красный лепесток паучьей лилии, медленно, словно в замедленной съемке, опустившись на холодный линолеум. Ровно через десять минут в нижней части двери с тихим жужжанием открылось небольшое окошко, и роботизированный механизм просунул внутрь пластиковый поднос с едой — простой отварной рис, кусок жареной белой рыбы и немного тушеных овощей. Без вилок и ножей, только пластиковая ложка. Юри сел за стол. Он ел методично, безэмоционально, не чувствуя вкуса, как сломанный автомат, который просто выполняет заложенную в него программу по поддержанию жизнедеятельности. Когда поднос опустел, он так же молча задвинул его обратно в проем. Окошко захлопнулось. Юноша лег на жесткую кровать и скрестил свободные руки на груди. Комнату вновь заполнила стерильная, звенящая в ушах тишина. И вдруг, из этой мертвой пустоты, полился звук. Чистый, невероятно хрустальный, почти ангельский голос, который совершенно не вязался с макабрической, пугающей внешностью юноши. Юри начал петь. Это были простые, незамысловатые детские песенки. Колыбельные, те самые, что матери тихо поют своим младенцам на ночь, гладя их по волосам. Мелодия лилась плавно, бесконечно спокойно и нежно. Хриплый, надтреснутый голос, которым Акайши разговаривал с Айзавой и Мидорией днем, бесследно исчез, сменившись на удивление мелодичным и ясным тембром. Паучьи лилии в его левой глазнице начали медленно покачиваться в такт колыбельной, словно живые слушатели. Юри пел с закрытыми глазами. Его жуткая, безумная улыбка, казавшаяся приклеенной к лицу, наконец-то растаяла. На ее месте осталось умиротворенное, безмятежное выражение. В этот момент он не был ни монстром, ни убийцей, ни угрозой национальной безопасности. Он был просто потерянным ребенком. В соседней комнате, за толстой стеной, Шота Айзава замер. В его руке остановилась на полпути ко рту кружка с черным кофе. Он услышал пение. Первой, инстинктивной реакцией подпольного героя было напряжение — он ожидал от своего нового подопечного чего угодно: истеричных криков, угроз убийством, глухих ударов в стену или попытки проломить бетон корнями. Но только не этого. Бесшумно ступая, Айзава вышел в коридор и подошел вплотную к бронированной двери камеры Юри. Он прислушался. Мелодия была простой, мотив — до боли знакомым и детским. Это было так неуместно, так дико и странно в контексте всего того ужаса, что окружал Акайши, что на мгновение выбило опытного героя из колеи. Перед глазами Айзавы всплыли сухие строки из секретного досье. «Инцидент: полное уничтожение семьи. Возраст: пять лет. Приговор: бессрочное содержание в изоляторе Тартара». Пять лет. Шота медленно прикрыл глаза. Головная боль, его вечный и верный спутник последних дней, сжалась на висках тяжелым обручем. Он вдруг всё понял. Юри пел эту колыбельную не для того, чтобы кого-то разжалобить. Он даже не знал, что его слушают. Он пел ее для себя. Или, скорее, для того пятилетнего напуганного мальчика, который так и остался навсегда заперт где-то глубоко внутри этого изувеченного, пугающего тела. Айзава отошел от двери, тяжело и бесшумно выдохнув. Вернувшись в свою комнату, он поставил нетронутый кофе на стол и сел на край кровати, растирая лицо ладонями. Пение продолжалось, едва слышно просачиваясь сквозь толстую бетонную стену. Оно не было громким, но было настойчивым, словно призрачное напоминание о том, что его новый подопечный — не просто кровожадный монстр из страшилок, а нечто гораздо более сложное, трагичное и безвозвратно сломленное. В своем журнале наблюдений Айзава коротко записал: «Объект демонстрирует признаки сильной регрессии и фиксации на детских паттернах поведения». Полтора часа спустя пение оборвалось так же внезапно, как и началось. В комнате снова воцарилась по-настоящему мертвая тишина. Юри уснул. Утро встретило юношу привычным щелчком электронного засова. Дверь открылась, явив на пороге Шоту Айзаву. Герой выглядел еще более помятым, чем вчера: под глазами залегли глубокие тени, волосы небрежно спадали на плечи, а в руке он сжимал пустой картонный стаканчик. — Подъем. Идем, — коротко скомандовал учитель. Юри послушно поднялся. Звяканье короткой цепи на его щиколотках ритмично разносилось по пустому утреннему коридору общежития, эхом отражаясь от стен. Юноша шел медленно, шаркая ногами, глядя куда-то в пустоту. Но вдруг его губы вновь изогнулись в жутковатой, безумной улыбке. Он повернул голову к идущему рядом герою. — Эй, — протянул Юри своим хриплым, царапающим голосом, — а на сколько вам подняли зарплату за надзор за мной? Наверное, следить за мной та-а-ак выматывает... не правда ли, Айзав-а-а-а-а са-а-а-ан? Айзава даже не замедлил шаг и не повернул головы. — Меньше, чем стоит мой покой, — сухо и без малейшей интонации ответил он, смотря строго перед собой. — И достаточно, чтобы я не спускал с тебя глаз ни на секунду. Когда они подошли к массивным дверям кабинета 1-А, Айзава остановился и наконец посмотрел на своего конвоируемого. Его взгляд скользнул по паучьим лилиям в глазнице Юри, которые после долгого сна выглядели пугающе свежими, напитавшимися влагой, их лепестки вновь налились кровавым цветом. — Убери этот оскал, — приказал герой, привычным жестом поправляя свой серый шарф. — Сейчас начнется английский. Мик и так слишком шумный, не давай ему повода начать вопить еще громче из-за твоих выходок. Шота толкнул дверь. В классе уже было шумно — ученики активно обсуждали вчерашние нормативы и свои результаты. Но как только Юри переступил порог, перезвон его цепей заставил разговоры оборваться, словно по щелчку невидимого выключателя. Бакуго, вальяжно закинувший ноги на парту, прищурился, демонстративно сплюнул воображаемую слюну и отвернулся к окну, громко проворчав что-то про «мусор из Тартара, которому тут не место». Мидория же вскинул голову; его взгляд, полный неконтролируемого страха, смешанного с болезненным любопытством, заметался между скованным парнем и мрачным учителем. Айзава подтолкнул Юри в спину, направляя к его парте в самом конце ряда. — Садись. И не вздумай подпевать Мику, если он начнет включать свою музыку. Я предупредил. Юри опустился на стул. Ограничители на ногах больно врезались в кожу, мешая удобно устроиться под столом, но он не обращал на это внимания. Его взгляд уже был прикован к сидящей впереди девушке с розовой кожей и рожками.