Плачут ли цветы по ночам?

Исчезновение жуткой улыбки сделало всё только хуже. Пока она была на его лице, безумие Юри казалось явным, громким, его можно было как-то классифицировать и попытаться осмыслить. Теперь же, когда губы сомкнулись в тонкую бледную линию, он превратился в безмолвное изваяние с мертвыми глазами, чей тяжелый, пустой взгляд лишал людей аппетита и сна. Когда юноша вошел в класс 1-А следом за забинтованным Айзавой, воцарилась такая тишина, что было слышно, как сухие лепестки лилий в его пустой глазнице трутся друг о друга. — Мой бой ещё не окончен, — просипел Шота сквозь бинты, с трудом доходя до преподавательской трибуны. — Скоро начнется Спортивный фестиваль ЮЭЙ. Это величайшее событие, за которым будет следить вся страна. Класс оживился, но как-то приглушенно. Тенья Иида вскинул руку, но его глаза то и дело нервно косились в темный угол, где Юри сидел, не мигая уставившись в его затылок. — Учитель! — голос старосты слегка дрогнул. — Уместно ли проводить фестиваль так скоро после нападения злодеев? И... — он запнулся, указывая дрогнувшей рукой на новенького, — будет ли в нём участвовать Акайши-кун? Айзава посмотрел на Юри единственным открытым глазом. — Акайши не будет участвовать в соревнованиях. Он будет присутствовать на стадионе в качестве зрителя под моим личным надзором и охраной спецподразделения. Его реабилитация продолжается, но выпускать его на арену перед камерами со всей страны — самоубийство для репутации школы. Кацуки Бакуго резко обернулся, его лицо перекосило от злобы. Юри преследовал его своим тяжелым, безжизненным взглядом уже пять минут, и терпение взрывного подростка лопнуло. — Хватит пялиться, сорняк! — рявкнул он, с силой ударив ладонью по парте. — Думаешь, раз вытащил учителя, то стал особенным? Для меня ты всё тот же мусор из клетки! Слышишь?! Отворачивайся, пока я тебе этот зрачок не выжег! Юри не ответил. Он даже не моргнул. Сидящий прямо перед ним Изуку Мидория чувствовал этот взгляд спиной, как физическое давление. Зеленовласый парень обернулся — медленно, предельно осторожно. Его изумрудные глаза встретились с черными концентрическими кольцами. — Акайши-кун... — тихо, почти с болью проговорил Изуку. — Твои цветы... они стали темнее. Это из-за того, что ты больше не улыбаешься? Изуку был прав. Лилии, лишенные безумной эйфории своего носителя, приобрели грязно-бордовый, почти гнилостный оттенок. Но и на эти слова Юри не проронил ни звука. Начались две недели изнурительной подготовки. Для всего класса 1-А это было время надежд, вызовов и составления стратегий. Они тренировались, обсуждали будущие контракты с героями и мечтали о славе. Юри же был единственным, кто оказался полностью вычеркнут из этой кипящей жизни. Он превратился в тень. Каждый день он молча следовал за классом, сидел в углу тренировочных площадок, наблюдал за чужими успехами и чужим светом. Никто не пытался заговорить с ним снова. Окружающие списывали его поведение на последствия Тартара, считая его просто сломанным психом, чьи эмоции атрофировались. Никто из этих полных жизни подростков не мог разглядеть за мертвой маской стремительно разрастающуюся, удушающую апатию и абсолютное, черное отчаяние. Для Юри контраст между их свободным миром и его собственной бесконечной клеткой становился невыносимым. Утро Спортивного фестиваля выдалось ясным и солнечным. Академия гудела от прибывающих репортеров, про-героев и толп зрителей. В специальном крыле общежития было тихо. Дверь комнаты Юри открылась с резким, сухим щелчком электронного замка. Айзава, чье лицо всё ещё напоминало белый кокон из-за бинтов, вошёл внутрь, держа в здоровой руке поднос с завтраком. Он замер на пороге. Поднос едва не выскользнул из его забинтованных пальцев. В центре тускло освещенной комнаты, прямо под вентиляционной решеткой на потолке, раскачивалось худощавое тело Юри. Тёмная, усеянная мелкими острыми шипами лоза, вырвавшаяся прямо из его собственной ключицы, тугой петлей стягивала его шею. Ноги в тяжелых кандалах бессильно висели в нескольких десятках сантиметров от пола. Правый глаз юноши закатился, а лилии в пустой глазнице выглядели поникшими и сухими, словно завяли вместе со своим хозяином. Шота Айзава не закричал. Его реакция, отточенная годами подпольной работы, была мгновенной. Его единственный здоровый глаз вспыхнул алым светом. — Акайши! Причуда «Стирание» безжалостным ударом прошлась по клеткам подростка. Лоза, державшая вес Юри, в ту же долю секунды потеряла свою аномальную жизненную силу, стремительно почернела и с сухим хрустом лопнула, рассыпавшись в труху. Тело юноши рухнуло на линолеум, как тяжелый мешок с костями. Кандалы издали глухой металлический звон. Превозмогая острую боль в собственных изломанных рёбрах, Айзава бросился к нему. Он грубо перевернул Юри на спину и впился пальцами в артерию на шее, лихорадочно ища пульс. Дыхание героя было тяжёлым, бинты на лице мгновенно пропитались свежей сукровицей от резкого рывка. — Чёрт... — прохрипел Шота, почувствовав слабый, неровный, но всё ещё бьющийся толчок крови под бледной кожей. Воздух со свистом ворвался в легкие подростка. Юри судорожно задышал, горло обожгло огнем от давления шипастой петли. Растения в его глазнице мелко задрожали, выбрасывая в воздух облачко горькой, серой пыльцы. Айзава закашлялся, отмахиваясь свободной рукой, но не моргнул, продолжая подавлять причуду юноши, заставляя всю флору в его теле замереть. — Приди в себя, — он несильно, но хлестко ударил Юри по щеке забинтованной ладонью. — Дыши. Свободной рукой он выхватил рацию с пояса, не сводя красного взора с лица самоубийцы. — Директор, это Айзава. Отменяйте присутствие Акайши на стадионе. Объект совершил попытку суицида. Срочно пришлите медицинского бота в моё крыло. И... — Шота сглотнул вязкую слюну, — позовите психолога из Комиссии. Нам мало было Тартара. Он тяжело осел на пол рядом с тяжело дышащим парнем, опираясь спиной о каркас кровати. Его забинтованные руки слегка подрагивали от отката адреналина. — Это был... нелогичный поступок, Акайши, — тихо, без привычного гнева, но с бесконечной, давящей усталостью произнес он. — Ты думал, что петля из собственной причуды — это выход? Юри открыл глаза. Его взгляд был абсолютно пустым. Он смотрел сквозь Айзаву, сквозь потолок, в никуда. Юноша приоткрыл рот, высунув язык, и попытался вновь активировать причуду, надеясь вырастить еще одну лозу, чтобы закончить начатое. Но под алым взглядом учителя его тело было лишь куском обычного мяса. Ничего не произошло. Осознав свое бессилие, Юри медленно прикрыл глаза и позволил тьме поглотить свое истощенное сознание, проваливаясь в спасительный обморок. Он пришел в себя под ритмичный, раздражающий писк медицинского пульсометра. Горло горело так, словно в него залили расплавленный свинец — последствия давления шипов. Руки и ноги больше не были закованы в сталь, но теперь их намертво фиксировали мягкие, но прочные кожаные ремни, притягивающие его к больничной койке. Над головой горел неяркий, успокаивающий голубоватый свет палаты-изолятора. В углу палаты, на жестком стуле, сидел Айзава. Он сменил строгий костюм на темный свитер, скрывающий свежие швы. На его коленях лежал планшет, транслирующий Спортивный фестиваль. Из динамика доносились приглушенные вопли Сущего Мика: «CAN YOU BELIEVE IT?! ЮНЫЙ ТОДОРОКИ ПРОСТО ЗАМОРОЗИЛ ПОЛОВИНУ СТАДИОНА!» Заметив, что Юри открыл глаза, Шота нажал на кнопку, отключая звук трансляции. — Ты проснулся, — констатировал он. Голос героя был сорван — видимо, после того, как он несколько часов комментировал бои на стадионе, прежде чем смог вернуться в медблок. — Исцеляющая Девочка подлатала твое горло, но говорить тебе будет больно ещё пару дней. Айзава отложил планшет и подошел к кровати, возвышаясь над привязанным парнем. — Твоя попытка использовать причуду на меня... даже когда ты задыхался, — произнес он холодно. — Ты действительно хотел убить нас обоих? Или ты просто хотел, чтобы я смотрел на твой конец? За окном беззвучно расцвел и погас фейерверк — знак окончания одного из этапов соревнований. Лилии в глазнице Юри были почти сухими, их лепестки свернулись в плотные безжизненные трубочки. Юри повернул к нему лицо. Взгляд концентрических колец по-прежнему смотрел словно сквозь человека. — Нет. Я хотел добить себя, — прохрипел он. Голос звучал невероятно сдавленно и надломлено, каждое слово давалось с видимым усилием. Он продолжал пялиться на учителя мертвым взглядом, в котором не было ни капли раскаяния или страха. — Я мусор, — хрипло продолжил Юри. — Зачем вы меня спасли? Разве моя жизнь так дорога? Одним злодеем меньше будет. Айзава не отвел взгляда. Его единственный открытый глаз смотрел прямо в лицо парня, не пытаясь найти там «искру» или выказать сочувствие. Он смотрел на него так же, как смотрит на отчеты о преступлениях — анализируя голые факты. Слова о «мусоре» и «лишнем злодее» повисли в стерильном воздухе, смешиваясь с запахом спирта. Снаружи раздался очередной гул многотысячной толпы. Жизнь кипела там, снаружи, совершенно не замечая драмы в тихой палате. — Если бы мир хотел, чтобы тебя просто не стало, тебя бы оставили в Тартаре до даты официальной казни, — голос Айзавы был сухим и ровным, без единой нотки жалости, которая могла бы звучать как фальшь. — Тебя вытащили оттуда не потому, что твоя жизнь «дорога» в том сопливом смысле, который ты имеешь в виду. Он наклонился чуть ближе, оперевшись руками о край металлической койки. — Всемогущий поставил на тебя свою репутацию. Директор Незу выделил колоссальный бюджет и перестроил систему безопасности всей академии. Я трачу своё время, сон и здоровье, чтобы не давать тебе прорасти сквозь бетонные стены. Твоя смерть сейчас — это не «минус один злодей». Это огромный логический провал для ЮЭЙ, гора бесполезной бумажной волокиты для полиции и плевок в лицо тем, кто решил дать тебе шанс. Айзава выпрямился. — Ты не мусор, Акайши. Мусор не доставляет столько проблем. Ты — дефектный элемент системы, который мы пытаемся восстановить. И я не позволю тебе всё испортить только потому, что тебе вдруг стало слишком тоскливо. На экране планшета, оставленного на стуле, крупным планом показали Бакуго. Блондин что-то яростно выкрикивал в камеру, его лицо было искажено привычной агрессией и жаждой победы. Айзава мельком взглянул на экран и снова перевел тяжелый взгляд на своего пленника. — Те, кто сейчас на стадионе, сражаются до крови за то, чтобы их заметили. Чтобы доказать свое право существовать в этом мире. А ты сражаешься с самим собой за право исчезнуть. Это пустая трата ресурсов. Лилии в глазнице Юри чуть шевельнулись, реагируя на этот холодный, железобетонный тон. Они казались совсем серыми в искусственном свете ламп. — Тебе ввели состав, который временно замедляет клеточный метаболизм твоих растений, — добавил Айзава, отходя к двери. — Ты будешь чувствовать слабость. Сильную слабость. Это продлится до конца Фестиваля. Ешь, что принесут, и не пытайся разгрызть ремни. Зубы у тебя одни. Он взялся за ручку двери, давая понять, что разговор окончен. Но Юри заговорил снова, заставив героя остановиться. — А какая разница... — прошелестел сдавленный голос с кровати, — если на меня продолжат смотреть как на монстра? Айзава замер. Он не обернулся сразу. На экране планшета в этот момент Шото Тодороки обрушил на арену гигантский ледник, и даже сквозь звуконепроницаемые окна палаты пробился отголосок рева толпы. Шота повернул голову, глядя на изможденного подростка в ремнях. — Никакой, — отрезал он жестко. — Люди всегда будут кого-то бояться. Посмотри на Бакуго — половина зрителей сейчас думает, что он прирождённый злодей, которому не место среди героев. Посмотри на меня — я подстерегаю людей в подворотнях, стираю их силы и ломаю конечности. Меня трудно назвать «сияющим спасителем». Он на мгновение замолчал, поправляя повязку на своей руке. — Миру плевать на твою душу, Акайши. Им нужны либо результаты, либо абсолютная безопасность. Если ты будешь приносить пользу, они закроют глаза на твою внешность и назовут тебя «мрачным героем». Если продолжишь упиваться своим отчаянием и убивать — останешься «монстром». Разница только в том, какой ярлык позволит тебе не сгнить в одиночной камере. С этими словами Айзава вышел из палаты, оставив Юри наедине с гудением приборов и собственной пустотой. Действие седативных препаратов накатило тяжелой волной, и сознание юноши вновь погрузилось во мрак. Прошло несколько долгих, тягучих дней. Спортивный фестиваль отгремел, став главной темой для обсуждений по всей стране. Класс 1-А вернулся к обычным занятиям, переполненный эмоциями, новыми амбициями и ожиданиями стажировок. Физическое состояние Юри стабилизировалось достаточно, чтобы Исцеляющая Девочка разрешила снять ремни и отменить лошадиные дозы подавителей. Впрочем, никто из учеников так и не узнал о том, что произошло в то утро в изолированном крыле. Для них Акайши просто «приболел». Дверь кабинета 1-А открылась, и Айзава ввел Юри внутрь. На лице учителя теперь красовался лишь тонкий шрам под глазом, а бинты сменились на пластыри. Юри шаркал следом, закованный в свои привычные браслеты. Его мертвый, немигающий взгляд был всё таким же тяжелым, а лицо оставалось бесстрастным. — Акайши вернулся к занятиям, — буднично объявил Айзава, проходя к столу. — Хватит глазеть, у нас много работы. Сегодня мы разберем ваши результаты на фестивале и, что более важно, выберем ваши будущие геройские имена. Класс зашумел. Изуку Мидория тут же обернулся к последней парте. В его больших зеленых глазах читалось искреннее, почти щенячье беспокойство. — Акайши-кун, ты как? — тихо спросил он. — Учителя сказали, что тебе стало плохо прямо перед началом фестиваля... Ты пропустил всё самое интересное. Тебе уже лучше? Сидящий впереди Бакуго фыркнул. Он не обернулся, но его голос прозвучал на удивление менее агрессивно, чем обычно — видимо, странная победа на фестивале выжала из него львиную долю ярости. — Явился, слабак. Весь праздник провалялся в лазарете. Толку от тебя... Мина Ашидо, сидящая перед Юри, робко помахала ему рукой. В ее жесте всё ещё сквозила опаска, но природная жизнерадостность брала свое. — С возвращением! Мы тут все выбираем, как нас будут называть в будущем. Айзава-сенсей сказал, что тебе тоже нужно придумать имя для официального реестра. Айзава постучал костяшками пальцев по столу, призывая класс к тишине. — Акайши не поедет на стажировки в геройские агентства, — отрезал он. — На этой неделе он останется в академии под моим личным надзором для интенсивных теоретических занятий. Остальные — готовьте свои черновики имен. Он прошел по ряду и положил перед Юри чистый белый лист бумаги и маркер. — Пиши, Акайши. Как ты хочешь, чтобы тебя называл мир, если когда-нибудь выйдешь за пределы этой школы не в наручниках? Юри посмотрел на белый лист. Его руки были скованы цепью, прижаты к телу. Он медленно поднял свой жуткий взгляд на Мину, сидящую прямо перед ним. — Кто я для тебя? — спросил он глухо, безжизненно. Мина вздрогнула. Ее улыбка угасла, а рожки на макушке замерли. Она посмотрела в его красный, испещренный черными кольцами глаз, пытаясь найти правильный ответ.